Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв - Лилия Тимолаева

— Может быть, потому что не захотел знать.

— Книга вспыхнула, когда он ответил.

— Книга откликается на несоответствие между словом и клятвой. Она не всегда объясняет, где намеренная ложь, а где удобная забывчивость.

Удобная забывчивость.

Как точны были эти слова. Дарион мог не помнить то, что мешало ему быть правым. Мог не спрашивать, почему Бран Рихтер так легко предложил старший протокол. Мог не читать все бумаги, если они подтверждали решение, которое уже приняли за него и в нём. А потом прийти в зал, поставить Кассару у своего плеча и сказать, что всё это порядок.

Мужчины у власти часто не понимают того, что им невыгодно понимать.

Оринт сказал это ночью. Тогда фраза задела меня. Теперь она ложилась на события точнее любой печати.

Я подняла ленту чуть выше, пытаясь рассмотреть скрытую строку под другим углом. Из узкого окна первого яруса уже падал рассветный свет. Он не был ярким, но золотые нити на ткани отвечали ему слабо, глубоко, словно внутри ленты тлел старый огонь.

— Можно забрать её вниз? — спросила я.

Оринт покачал головой.

— Лента первого яруса не покинет его, пока не будет названа ложь.

— Тогда как я докажу Палате, что она существует?

— Палате не нужно доказывать то, что она и так знала, когда спрятала.

Я обернулась к нему.

— Вы считаете, Бран знал?

— Я считаю, Бран Рихтер не делает случайных жестов возле Брачной книги.

Я вспомнила его лицо на нашей свадьбе. Лёгкую тень недовольства. Потом — вчерашний вечер, серебряное перо, попытку объяснить всё моей личной привязанностью, поспешное решение отправить меня в колокольню. Если Бран знал о равной клятве, тогда его обряд был не ошибкой. Он пытался снять моё имя, понимая, что его нельзя снимать обычным порядком.

— А Дарион? — спросила я, хотя боялась ответа.

Оринт не стал облегчать его.

— Это вопрос, который вам придётся задать ему самой.

Я хотела сказать, что не собираюсь говорить с Дарионом. Что после вчерашнего он не заслужил ни одного моего вопроса. Что пусть сам стоит у ворот и слушает, как колокольня молчит в ответ на его власть. Но лента в моих руках согрелась, и я не произнесла ничего из этого.

Потому что вопрос действительно был к нему.

Я могла ненавидеть его за унижение. Могла не доверять. Могла не простить. Но если он дал эту клятву, его память, его подпись и его ложь были частью двери, перед которой я стояла.

— Что будет, когда я выйду? — спросила я.

— У ворот уже ждут.

Я напряглась.

— Кто?

— Те, кто боится, что вы выйдете. Те, кто надеялся, что вы не войдёте. И тот, кто пока не знает, кем хочет быть в этой истории.

Дарион.

Усталость отступила на шаг, уступив место холодному пониманию. Ночь закончилась. Внизу, за оградой, начнётся новое разбирательство, только теперь я выйду не с пустыми руками. Нет, лента не покинет ярус, но слова я видела. Они уже вошли в меня, как звон вчера вошёл в зал.

Я осторожно отпустила ленту.

Она не вернулась в общий круг. Осталась передо мной, натянутая в воздухе, как тонкая дорога, которую нельзя забрать, но можно запомнить.

— Я прочитала тебя, — сказала я ей.

Золотая нить на краю дрогнула.

Оринт ничего не сказал. Только поднял фонарь и пошёл к лестнице.

Спускаться оказалось труднее, чем подниматься. Наверх меня вела злость, вопрос и ночное упрямство. Вниз я несла ответ, который ещё не могла предъявить. Ступени под ногами отдавались в коленях. Ночь без сна, пыль, холод и голод сделали своё дело, но я держалась за перила и не позволяла себе спешить. Каждая ступень была частью пути, и после слов на ленте я уже не могла считать эту башню темницей. Бран хотел спрятать меня здесь до рассвета. Вместо этого он отправил меня туда, где его протоколы имели трещины.

На нижнем ярусе очаг почти погас. В комнате хранителя ставня держалась на моём поясе, чашка всё так же стояла на столе, книга тех, кого не должны были помнить, лежала закрытая, но теперь казалась не найденной случайностью, а началом большого списка. Я подошла к двери колокольни и остановилась перед внутренней надписью.

«Ночь свидетельницы началась».

Буквы начали меняться.

Сначала исчезло слово «началась». Потом золотой свет прошёл по дереву тонкой линией, и вместо прежней строки появилась новая:

«Свидетельница названа».

Я коснулась этой фразы пальцами.

— Это хорошо? — спросила я.

Оринт стоял у очага, поправляя угли.

— Для вас — да. Для Палаты — вряд ли.

— Что теперь?

— Теперь вы выйдете. И не отдадите им то, что услышали, раньше, чем поймёте, кто именно пытается вырвать это из ваших рук.

— Я не взяла ленту.

— Иногда память опаснее вещи.

Он говорил спокойно, но я уже научилась слышать в его спокойствии предупреждения. Вчера я пришла сюда с кольцом и унижением. Утром уходила с клятвой, которую нельзя было унести, но нельзя было и забыть. Если Бран узнает, что лента открыла мне слова Дариона, он найдёт, как назвать это вмешательством. Если Кассара узнает, она снова попытается сделать меня отчаявшейся женщиной, которая видит знаки от боли. Если Дарион узнает… Я не знала, что сделает Дарион.

И это было хуже всего.

Я хотела, чтобы он был только виноватым. Тогда всё было бы проще. Но на первом ярусе лежала его подпись под клятвой, которая защищала мой голос от его собственного рода. Значит, когда-то он сделал выбор. Настоящий. Смелый. Мой. А потом либо позволил его спрятать, либо сам отвернулся, когда ему стало удобнее забыть.

Я не знала, какая правда причинит меньше боли.

Дверь колокольни открылась на рассвет.

За ней стоял серый двор, мокрый от ночного тумана. Кованая ограда почернела от влаги, сухие плети дикого винограда цеплялись за прутья, а за воротами действительно ждали.

Стражи Палаты стояли первыми. Их было больше, чем ночью: четверо вместо двух. Рядом, чуть в стороне, держал свиток высокий мужчина в серой мантии с короткой серебряной цепью на груди. Я не видела его вчера за столом, но знак Палаты у горла сказал достаточно. Представитель. Наблюдатель. Человек, которого прислали не ради моего удобства.

И Дарион.

Он стоял у ворот без плаща, в том же чёрном мундире, только теперь ворот был расстёгнут,