Жара по Суровому или лето в Зеленых Петушках - Ольга Дашкова

мне внутренний голос. — Просто яркая, сумасшедшая деревенская история на две недели? Ты же взрослая женщина. Ты знаешь, как быстро все это заканчивается, когда возвращаешься в реальную жизнь».

Села на крыльцо дома бабы Тони и обхватила колени руками.

А если не страсть? Если это то самое? То, чего у меня никогда не было с Эдгаром? Когда человек смотрит на тебя так, будто ты — весь его мир. Когда он не требует, не давит, не обещает на Новый год, а просто… есть. Рядом. Надежный. Настоящий.

Я не знала. Я просто не знала.

Вечером пришла к Григорию, он жарил картошку на сале, запах стоял такой домашний, что у меня защемило в груди.

— Я завтра утром уезжаю, — сказала тихо, когда мы сели за стол.

— В Москву? — он замер с вилкой в руке.

— Да. Две недели прошли. Работа. Нужно отчитаться.

Он долго смотрел на меня. В его глазах была такая тоска, что мне стало физически больно. Но он не спросил «почему так резко?». Не спросил «а как же мы?». Не сказал ни слова упрека.

Просто кивнул.

— Я тебя провожу.

И все. Это было хуже, чем если бы он начал спорить или уговаривать. Его молчаливое принятие разрывало меня на части.

Ночь мы провели вместе. Молча. Жадно. Будто оба понимали, что это может быть в последний раз. Он любил меня так, словно хотел запомнить каждую секунду, проведенную рядом. А я плакала, уткнувшись ему в шею, и он делал вид, что не замечает моих слез.

Утром на станции было пусто. Только мы вдвоем и старый деревянный перрон. Поезд уже подходил. Громко, тяжело и так неизбежно. Григорий стоял рядом, держал мой чемодан. Лицо спокойное, но глаза… Боже, эти глаза…

— Гриша… — начала и замолчала.

Он повернулся ко мне, взял мое лицо в ладони и поцеловал. Сделал это долго, нежно, с такой болью и любовью, что у меня перехватило дыхание.

— Пиши, — сказал он хрипло. — Звони. Когда сможешь.

— Обязательно, — прошептала.

Поезд остановился, двери открылись, я шагнула в вагон. Обернулась. Григорий стоял на перроне, руки в карманах, плечи напряжены, высокий, красивый, мой Григорий Суровый. И в глазах такая тоска, что мне захотелось выскочить обратно и никогда больше никуда не уезжать.

Поезд тронулся. Я прижалась лбом к холодному стеклу и наконец позволила себе заплакать. Слезы текли по щекам, и я даже не пыталась их стереть.

Что я делаю? Но я шла к этому так долго! Карьера. Деньги. Статус. Таиланд. Партнерство. Все, о чем мечтала.

А внутри все кричало обратное.

Почему тогда так больно? Почему кажется, что я оставляю здесь не просто мужчину, а часть себя?

Закрыла глаза и вспомнила его голос в ночи среди кувшинок.

— Я люблю тебя.

Не ответила тогда. Не смогла.

А теперь сидела в поезде и понимала: я, кажется, тоже люблю его. Или это просто страсть? Просто яркая деревенская история, которая должна была закончиться именно так — красивым прощанием на перроне?

Я не знала. Но я знала, что мне очень больно. И что две недели в Зеленых Петушках перевернули всю мою жизнь.

Глава 18 Григорий

Рубанок скрежетал по дубовой доске так, будто хотел вырвать из нее всю боль, которую я не мог выговорить.

Стружка летела во все стороны белыми лентами, осыпая мне руки, плечи, волосы. Пот заливал глаза, стекал по позвоночнику, по груди, по животу. Жара в мастерской стояла такая, что воздух дрожал, но я не останавливался. Ни на секунду.

Потому что стоило мне остановиться — и сразу всплывало лицо Виолетты на перроне. Как она обернулась в дверях вагона. Как посмотрела на меня. Как потом поезд унес ее.

Вонзил рубанок еще глубже, дерево стонало под железом.

Прошла неделя. Семь дней и семь ночей с того момента, как я посадил ее на поезд. Я не считал. Я просто знал, потому что каждый день без нее был одним длинным, тяжелым ударом.

Она писала. Иногда. Коротко. «Доехала нормально», «Все хорошо», «Много работы». Ни одного звонка. Ни одного голосового. Только холодные буквы в телефоне. Я отвечал тоже коротко. «Рад», «Удачи», «Держись». И каждый раз после ее сообщения я шел в мастерскую и работал до тех пор, пока руки не начинали дрожать.

Я был прав.

С самого первого дня, когда она застряла каблуками в грязи, я знал, чем это закончится. Городские девушки — они как мираж. Красиво, ярко, маняще. А подойдешь ближе — одна горячая пыль и разбитые надежды. Я позволил себе поверить, раскрылся, подпустил близко. Сказал «я люблю тебя» под полной луной среди кувшинок. И получил то, что заслужил.

Для Виолы я был двухнедельным деревенским романом с местным простачком. Красивый, горячий, но короткий. А она для меня — как летняя гроза: грохнула, сверкнула и ушла.

Стиснул зубы и провел рубанком еще раз, стружка полетела мне в лицо.

«Кто я для нее? — крутилось в голове. — Мужик с топором, который вовремя подставил плечо и пару раз хорошо трахнул?»

Я понимал все, я же не дурак. У нее своя жизнь. Москва. Карьера. Я для нее был… передышкой. Отдыхом от большого города. А теперь она вернулась в свою реальность, а я остался здесь. С досками, с топором, с Маргаритой, которая уже неделю смотрит на меня так, будто тоже все понимает.

Я жалел.

Жалел, что доверился. Что позволил себе почувствовать. Что в ту ночь на реке не просто молчал, а сказал ей правду. Что нес ее на руках, когда она заблудилась. Что учил ее растапливать баню и жарить картошку на сале. Что смотрел, как она спорит с моей уткой, и улыбался как дурак.

Но с другой стороны… если бы я этого не сделал — жалел бы еще сильнее. Потому что тогда я бы всю жизнь знал, что упустил. Что побоялся. Что струсил.

Рубанок сорвался, я выругался сквозь зубы и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. В этот момент в дверях мастерской появилась тень. Вероника. Она вошла тихо, почти робко, хотя обычно влетала как ураган. В руках у нее была литровая запотевшая банка кваса.

— Гришенька… — голос мягкий, почти виноватый. — Я тебе попить принесла. Жара же такая.

Молча подошел, взял банку, открыл и выпил почти залпом. Холодный квас обжег горло, я поставил пустую банку на верстак.

— Спасибо.

Она подошла ближе. Слишком близко. Запах ее сладких и тяжелых духов ударил в нос.

— Я же говорила