Жара по Суровому или лето в Зеленых Петушках - Ольга Дашкова

Молодую пару. Высокий загорелый мужчина с нежной улыбкой. Молодая женщина — на раннем сроке, уже заметный аккуратный животик, светится вся. Он обнимал ее сзади, положив ладони на живот, и что-то шептал ей на ухо. Она смеялась, запрокидывала голову и прижималась к нему спиной.

Они были такие… идеальные. Такие живые. Такие настоящие. Я стояла и смотрела на них, а по щекам текли слезы.

Я хочу так!

Хочу, чтобы меня так же обнимали. Чтобы меня любили не за успехи, а просто так. Чтобы рядом был человек, который будет носить меня на руках, когда я устану, и учить меня растапливать баню, и смеяться, когда я ворчу или сожгла картошку.

Я хочу Григория.

Хочу вернуться в Зеленые Петушки. К нему, к его рукам. К его «я люблю тебя», сказанному под луной. К его молчаливому прощанию на перроне, от которого у меня до сих пор разрывается сердце.

Не хочу Таиланд. Не хочу партнерство. Не хочу этот чертов «новый уровень».

Хочу домой. Домой — к нему.

Ворвалась в номер, схватила чемодан и начала швырять в него вещи. Платья, купальники, косметика, все летело как попало. Руки дрожали, сердце колотилось, в крови кипел адреналин.

Какая же я идиотка! Какая же я предательница! Он ждал. Он молчал. Он не требовал. А я… я просто сбежала.

Написала шефу короткое сообщение: «Мне нужно срочно уехать. Личные обстоятельства. Я верну все, что успела снять. Прости. Но я не могу иначе». Нажала «отправить», не стала дожидаться ответа.

Вызвала такси. До аэропорта — полтора часа. Самолет на Москву через четыре часа. Я успею. Должна успеть. В такси я прижалась лбом к прохладному стеклу и впервые за всю неделю улыбнулась по-настоящему.

— Гриша… — прошептала в пустоту. — Я еду. Я лечу к тебе. Держись там, Суровый. Я уже лечу.

Машина мчалась по шоссе, а я впервые за долгое время чувствовала, что делаю правильный выбор. Самый правильный в своей жизни.

Глава 20 Григорий

Дождь начался так, будто небо наконец-то решило, что с меня хватит.

С самого раннего утра Зеленые Петушки накрыло стеной воды. До этого стояла недельная сушь, земля потрескалась, пыль висела в воздухе, а теперь все превратилось в сплошное месиво. Ливень лупил по крыше так, что казалось, дом вот-вот развалится.

Стоял у окна и смотрел, как двор превращается в озеро. Маргарита сидела на подоконнике и тоже смотрела подозрительно, одним глазом, будто говорила: «Ну что, хозяин, допрыгался?»

Не выходил из дома уже третий день подряд. Даже в мастерскую не пошел. Просто ходил из угла в угол, как зверь в клетке. Половицы скрипели под ногами, а в голове крутилось одно и то же: Виолетта. Ее глаза на перроне. Ее молчание в переписке. Ее чемодан, который я сам поставил в вагон.

Я пытался себя занять. Переставлял книги на полке. Чинил старый стул, который и так был цел. Дважды пытался сварить себе нормальный борщ, но получалась какая-то бурда. Маргарита ходила за мной хвостом и громко крякала, когда я в очередной раз садился на табуретку и снова вставал.

— Молчи, — буркнул ей. — Сам знаю, что дурак.

Она только гоготнула в ответ. Телефон зазвонил, когда я уже в третий раз проходил мимо окна. Сосед, дядя Коля, голос хриплый от дождя:

— Гриш, выручай, а? Легковушку мою затянуло по самые стекла на повороте у реки. Один не вытащу. Внедорожник твой нужен. Приедешь?

Посмотрел на ливень за окном. Потом на Маргариту, она наклонила голову, будто говорила: «Иди уже, не сиди тут как сыч».

— Еду, — ответил коротко.

Надел резиновые сапоги, старый плащ, который все равно промокнет через пять минут, и вышел. Внедорожник завелся с первого раза, как будто тоже устал от моего сидения дома. Дворники работали на пределе, но все равно почти ничего не было видно. Дорога превратилась в реку. Грязь чавкала под колесами, машина рычала, но ползла вперед.

Я ехал медленно, вглядываясь в пелену дождя. И вдруг увидел силуэт.

Тонкий. Одинокий. С чемоданом в руке. Человек стоял прямо посреди размытой колеи, вода уже доходила ему до щиколоток. Я подумал: «Кто-то совсем с ума сошел». Притормозил, открыл дверь и крикнул в ливень:

— Эй! Жить надоело?!

Человек повернулся. А у меня остановилось сердце.

Виолетта?

Промокшая насквозь. Прозрачный дождевик облепил тело и короткие шорты, кеды были полностью в грязи. Волосы прилипли к лицу, по щекам текли капли — то ли дождь, то ли слезы. Чемодан стоял рядом в луже. Она смотрела на меня так, будто боялась, что я сейчас развернусь и уеду.

Выключил двигатель, вышел под ливень, дождь мгновенно промочил меня до нитки.

— Виола… — голос сорвался.

Она сделала шаг ко мне, потом еще один, чемодан остался позади. Мы стояли посреди дороги, а вода лилась на нас стеной.

— Гриша… — ее голос дрожал. — Я… я вернулась.

Я не двигался, просто смотрел на нее. Сердце колотилось так, что заглушало даже ливень. Она подошла совсем близко, подняла лицо. Глаза были красные, но смотрели прямо на меня, без маски, без колкостей, без защиты.

— Я совершила ошибку. Самую большую в своей жизни. Я сбежала. Я испугалась. Я думала, что карьера, Таиланд, партнерство — это то, чего я хочу. А на самом деле… на самом деле я хотела тебя. Все это время.

Она сделала еще шаг. Теперь между нами оставалось меньше полуметра.

— Я люблю тебя, Суровый. Всем сердцем. Так, как никогда никого не любила. Я поняла это там, в Таиланде, когда стояла на балконе и смотрела на чужих людей, которые были счастливы просто потому, что были вместе. Я плакала каждый день. Я проклинала себя за то, что не позвонила. За то, что не объяснила. За то, что уехала, как трусиха. Прости меня. Пожалуйста… прости… если сможешь.

Дождь лил по ее лицу, смывая слезы, она дрожала. Я стоял и молчал, дыхание перехватывало. Внутри все рвалось — и боль, и радость, и страх, что это опять сон.

— Ты вернулась… на время? — спросил хрипло. — Или чтобы сказать это и снова улететь?

Она резко мотнула головой.

— Нет. Я бросила проект. Написала шефу, что не могу. Я здесь. Насовсем. Если ты… если ты еще хочешь меня видеть.

Сделал шаг вперед, теперь мы стояли совсем близко. Дождь бил по нам, но я уже ничего не чувствовал.

— Виолетта… я не перееду в город. Я не стану