Ключ от чужой жизни - Люсия Веденская

— Я должен уехать в офис. Скорее всего, на весь день, но это очень важно. Боюсь, без меня сделка не состоится.

Я согласно кивнула и даже не спросила, зачем он мне это объясняет, радуясь, что мы отошли от обсуждения моего творчества.

— Родители не успеют приехать, да и рано их будить, — продолжил он. — Пожалуйста, побудь с Варей сегодня, хорошо? Уверен, у тебя все получится.

Я медленно выдохнула и подумала, что остаться один на один с девочкой семи лет — не самая страшная ситуация.

— Хорошо. Я справлюсь.

Максим кивнул, а потом вдруг наклонился, поцеловал меня в висок и, задержавшись буквально на секунду, прошептал прямо в ухо:

— Спасибо.

Он ушел, а по моему телу волнами пробежали мурашки. Я так и осталась стоять с пятном ультрамарина на бедре и с непонятным ощущением, что снова что-то меняется.

Я посмотрела на часы. До обычного подъема Вари оставалось как минимум пара часов.

Я могла бы успеть умыться, переодеться, притвориться «готовой к новому дню», но что-то в воздухе в мастерской, в тишине еще не до конца проснувшегося дома не позволило мне уйти.

Я осталась, снова села перед холстом и провела еще одну линию. Потом вторую. Цвет ложился легко. Я точно не знала, что делаю, просто позволяя себе рисовать, представляя себя ребенком с пачкой акварели: никакая ошибка не остановила бы меня сейчас. Сначала появился фон. Потом динамика, отголоски движения, вызванного ветром. Потом — намек на фигуру, деталь, которую я потом, скорее всего, закрашу, но сейчас она была именно там, где нужно.

Иногда я забывала дышать, но наслаждение от процесса с лихвой компенсировало любые неудобства.

Я рисовала, пока свет в окне не стал золотистым. Я вздрогнула, как будто очнулась, и быстро поставила кисть в банку. На мгновение возникло искушение оставить все как есть и встретить Варю вот так: в футболке, босиком, со следами краски. Побыть настоящей собой, какой я себя и помнила в домашней обстановке. Но потом я вспомнила ее осторожный взгляд и то, как она держалась в стороне от меня первое время, и пошла к раковине. Сейчас мне точно нужен был образ заботливой, правильной, привычной мамы.

Я вымыла кисти, как умела, стараясь не размазать краску по ногтям и надеясь, что не испорчу явно дорогой ворс своими неловкими движениями. Потом отмыла лицо, руки, бедро и в самом конце уже в душе смыла с себя запах растворителя. Поднялась наверх, зашла в спальню и выбрала обычные джинсы и мягкий свитер, в котором себя не чувствовала ни слишком домашней, ни слишком чужой.

Я услышала шаги на лестнице, когда уже возилась на кухне. Все найденные мною яркие кружки стояли в ряд — я планировала предложить Варе самой выбрать ту, из которой она захочет пить. Тосты начали подрумяниваться в тостере. В кастрюльке на плите варились яйца, их я планировала положить на хлеб и украсить огурцом, а потом разрезать их на небольшие кусочки, почти как маленькие чайные английские бутерброды. В детстве я любила все миниатюрное и милое, так что надеялась, что моя идея с завтраком понравится и моей новой подопечной.

Варя спустилась, как всегда, в пижаме, но теперь еще и с одеялом, которое волокла за собой, как плащ супергероя. Сонная, с растрепанными волосами и чуть надутыми щеками, на которых еще были следы от подушки. Судя по взгляду, подозрительно оценивающему кухню, с утром Варя была не слишком в ладах.

— Доброе утро, — сказала я мягко.

Она только зевнула и уткнулась в спинку стула.

— Будем завтракать?

— А где папа? Он обещал хлопья с медом, — буркнула она и, не дожидаясь приглашения, полезла за ложкой в ящик, открыв тот с таким упорством, будто знала, где все лежит даже с закрытыми глазами. Впрочем, через пару минут уговоров на мини-бутерброды она тоже согласилась. Но с условием, что завтра мы всенепременно купим самую большую пачку самых сладких хлопьев.

Мы ели медленно, но почти не разговаривали. Иногда Варя говорила что-то про сны, про то, как ей снилось, будто ее игрушка умеет разговаривать и рассказывает сказки.

Я кивала, вставляла междометия и слушала. Не просто делала вид, как вежливый взрослый, а действительно слушала. Ловила каждое ее слово, запоминала голос и интонацию.

Варя казалась чудом, не по-детски проницательной, упрямой, независимой. Ей вряд ли было нужно, чтобы я играла какую-то роль, но я играла изо всех сил, терпела провалы и радовалась успехам.

Я предлагала рисовать, она отказалась. Тогда предложила сделать тосты с мордочками из джема, и девочка оживилась. Я читала ей сказку, и она поправляла ударения. Мы играли в игру, где нужно называть слова только на букву «С», и я проиграла.

Мы стирали вместе полотенца, и я удивлялась, с какой серьезностью она отжимает воду из маленькой вещи, как будто сдает экзамен на настоящую домохозяйку и владелицу этого роскошного особняка. Потом я заплела ей косу, она кривилась, когда я слишком сильно тянула прядки волос, но позволила довести дело до конца.

Иногда я забывала, что не помню, как была ее матерью. Иногда помнила об этом каждую секунду.

К обеду я уже чувствовала, что абсолютно и безгранично люблю эту девочку, которая смотрит, как будто видит насквозь. Которая иногда зовет меня «мама» и держит за руку, когда лезет в ящик с крупами в поисках тех самых хлопьев. Которая может ни с того ни с сего сказать:

— Ты хорошо готовишь. Даже блины, хотя раньше у тебя получались комочки, но они тоже были вкусные.

Я только улыбалась в ответ, а внутри меня все таяло от нежности.

После обеда мы вышли во двор. Варя сбежала с крыльца, размахивая подобранной веточкой, как волшебной палочкой, и прокричала что-то непонятное, вроде заклинания.

Я стояла в тени и смотрела на нее: в этой девочке было столько свободы, столько жизни, что мне стало страшно — а вдруг я все испорчу?

Но она подбежала и потянула меня за руку:

— Пойдем! Ты будешь ведьмой! Я заколдую тебя, а потом спасу. Я добрая.

— А если ты меня заколдуешь и забудешь, что хотела спасти? — спросила я, включаясь в игру.

— Не забуду, — уверила меня Варя со всей своей серьезностью. — У меня хорошая память. Как у дракона.

И мы долго играли в ведьм и волшебниц. Потом читали на веранде. Еще позже я вытирала ей руки от шоколадного мороженого, и