Перелётная Птица - Нора Ольвич

решение: - французу ничего не оставлять. Недозрелые яблоки, картофель, корнеплоды; - одним словом всё, что можно было собрать, нужно было отправить подальше от линии фронта. В деревнях оставались разорённые избы с заколоченными окнами и дверями. Мужики, имеющие силы поднять орудие все давно уже были в ополчении, надеясь на вольные, которые обещал государь-батюшка после того, как закончится война.

Сводки приходили с фронта всё ужаснее. Войско неприятеля лютовало. Раненые солдаты, обессиленные и затравленные, теряли всякую надежду в госпитале. Их глаза, некогда полные блеска, теперь казались бездонными колодцами. Им всё ещё казалось, что взрывы разрывают покой ночи, и тени, отбрасываемые всё пожирающим огнём, непременно лишат их жизни.

Помогая сёстрам милосердия в походных госпиталях -палатках, я с ужасом понимала, что те из служивых раненных, кто не успеет поправиться к началу сентября, обречены сгинуть в огне. Ведь отступая, наши войска оставят их на милость победителям.

Жутко было осознавать это, и я без устали сворачивала стиранные кем-то бинты, марлю и простыни. Слышала стоны и то как монахини из московских церквей и монастырей, не приседая сновали туда и обратно. Ведь мало было прооперировать раненого солдата, надо было за ним ещё и постоянно ухаживать. Нянюшка не отходила от меня помогая. А после мы молча брели по улице в сторону нашего дома. Я слушала её тихие вздохи и разговоры о том, что негоже юной княжне…

И всё же нужно было уезжать...

В бабушку Софи вселился ветер перемен, и это создание было уже не остановить.

Всех, кому она, так или иначе, доверяла, были отосланы в маленькое имение между Владимиром и Муромом. Они обязаны были приготовить его к нашему прибытию. Крепостные, поротые за каждую провинность молодой княгиней Наталией, были счастливы послаблению. Они готовы были готовить имение хоть к прибытию царя-батюшки, лишь бы не слышать истерики супруги генерала.

Лишь бы не видеть холодного взгляда её сестрицы.

- Твой терем, он с секретом, Женечка. Ведь изначально только он и стоял белокаменный. Так рассказывал Фёдор Александрович.

Боясь задавать много вопросов, я задумчиво смотрела на бабулю. Задумчивый вид, он много раз спасал меня. Молчание всегда служило определённым мудрым заслоном, ведь именно в тишине мы находим ответы на наши внутренние терзания.

Так казалось со стороны.

На самом же деле я старательно вникала в ее слова:

- Я имею в виду твоего деда по материнской линии.

Она кивала головой на портрет в простенке.

- После к терему пристроили основное парадное здание, при Петре I. А терем ещё стоял при набегах татар, я думаю. Женщин в его подземельях прятали, да малых детей. После изменили внешний вид. Однако пора.

Она вела меня по лестнице из моих апартаментов, во внутренний двор. А после, нажав на что-то в стене, скользнула в лаз. И снова вниз. Ступени. Воздух становится влажным и тягучим, словно густая завеса.

- Мы так и до реки дойдём.

- Ш-ш. Здесь старинная усыпальница недалеко…

Неосознанно ищу взглядом в темноте притаившихся в углах, тех, кто задыхался в ожидании этого случая, готовый сейчас вырваться на свободу. Страх наполняет каждую клеточку тела, но любопытство и необходимость ведут дальше.

«- не убивать же меня привела сюда бабуля».

И вот мы сносим всё, что считает княгиня нужным. Складываем в каменные саркофаги, стоящие в клетях с низкими потолками. А после узкие входы в хранилища закладываются каменными блоками- кирпичами, и не посвящённому сложно понять, куда он только что спрятал бесценную икону.

Казалось, бабуле уже приходилось это делать, и не раз. И саркофаги эти когда-то устанавливались здесь именно для этих целей.

- Власти менялись. То государыня Екатерина, то сын её - Павел… Однако он почитал законность, не то, что его матушка. Смещение императрицы, которой присягнул весь народ, в его глазах законным действием не было. Но ведь заговоры же плелись, почитай его трон она занимала. После смерти матери он отменил много её указов, но не обидел ни одного фаворита. Он не мстил людям, которых она приближала из соображений простой человеческой привязанности. И то благодарю господи.

Я понимала, что бабуля может рассказывать так долго о прожитых годах. Но вот времени у нас для этого совсем не было.

Мы старательно и осторожно вынимали из рам полотна картин и сворачивали их в тубы, бережно паковали рукописи, первые издания книг и серебро.

- Это позолота?

Я держала в руках поднос с симпатичным кофейным сервизом, из которого вы вряд ли будете распивать кофе когда-либо. Так и простоит сей предмет интерьера всю жизнь за стеклом серванта. Простоит, собирая пыль.

- Обижаете мадемуазель Эжения. Это совсем небольшой фрагмент из всего моего приданного, а значит, и вашего. Из Индии его вёз мой предок.

- Чистое золото?

- А то. Тонкая работа, не правда ли? Высшая проба. Его я заберу с собой. Память. Что ты там говорила про сумки, которые удобно носить за спиной? Есть ещё ларец удивительной работы и самоцветы в нём. Всё из той же Индии. К ним я питаю особую слабость.

*Историческая справка о том, как француз покидал Москву:

"Иконы, священные сосуды, предметы, подношения частью были разграблены, частью вывезены на площади. Можно было встретить церкви, превращенные солдатами самым бесцеремонным образом в бойни, гауптвахты, конюшни. Наконец, даже уважение к праху умерших было нарушено. Никогда взятый приступом город не был свидетелем подобных сцен, и сами французские офицеры признавались, что со времен французской революции французская армия не была до такой степени деморализована; большую часть вины они приписывали иностранцам и особенно полякам, которые имели свои особенные причины для мщения" (свидетель аббат Сюрюг).

«Выступление из Москвы было похоже на триумф. Со всех сторон виднелась добыча победителей; гордость, какую они ощущали, унося все эти вещи, может быть, превышала самое удовольствие владеть ими. Обоз главной квартиры составлял тогда более десяти тысяч повозок. Все это множество экипажей было исключительно взято в Москве, где в каждом доме их было по нескольку. У каждого солдата была поклажа, у каждого офицера фургон, или дрожки, или телега, или коляска, или берлин, запряженные более или менее значительным числом лошадей. В этих повозках были написаны как попало меха, сахар, чай, книги, картины, актрисы Московского театра...» (Амеде-Давид де Пасторе — французский политический деятель, писатель и поэт).

* * *

Так и продолжались бы наши работы по укрытию всего самого ценного, но приезд тётушки Александры Фёдоровны с дочерью из Владимира потревожил уже устоявшийся порядок в доме.

К слову хочу