Безумие Ворон - Эвелин Флуд

Как только Алессия будет в безопасности, мы начнем.

Мы расходимся к тренажерам, делая вид, что тренируемся, когда Марко начинает выкрикивать приказы. Я выхватываю телефон у Рокко, игнорируя его раздраженное выражение лица, прижимаю его к уху и отступаю к скамейкам. — Мы собираемся найти их, Данте.

Его голос срывается, выдавая горе и страх, которые скрываются за ним. — Если они пострадают, Джио...

— Дом там, — грубо говорю я. — Судя по всему, он никогда не отходит от Маттео. Он не допустит, чтобы с Алессией что-нибудь случилось. И Люк...

Я вздыхаю.

Данте только рычит. — Я все равно собираюсь убить его, когда увижу.

Я смотрю в зал, наблюдая, как Нико набирает сообщение на своем телефоне. — Стреляй больше одного раза. Клянусь, у этого ублюдка, должно быть, девять жизней.

Хотя он потерял больше, чем несколько, в ту же ночь, когда мы потеряли Кэт. Он прополз больше мили, когда я нашел его, почти вся его кровь была снаружи.

То, что я вообще нашел его, было гребаным чудом. Я вытаскиваю свой собственный телефон из кармана.

Проверяю его, на всякий случай, если пришло сообщение.

— Ты веришь, что у него есть какой-то план?

— А ты нет?

Данте вздыхает. — Я больше не знаю, во что, черт возьми, верить. У нас нет выбора, кроме как доверять ему. Но она ребенок, Джио. Почему он сначала не поговорил с нами, не разработал план?

Я не отвечаю, хотя подозреваю, что точно знаю, почему Лучиано Морелли не посоветовался с нами, прежде чем войти в логово льва.

Чувство вины.

День 39 — Лучиано

Моя нога врезается в полную бутылку шампанского, когда я танцую вдоль длинного обеденного стола, расшвыривая тарелки и бокалы со своего пути.

Лениво улыбаясь радостным крикам, которые раздаются, когда она ударяется о стену, я указываю пальцем на девушку, танцующую на другом конце.

Ее глаза загораются, красно-зеленый свет вспыхивает на ее лице, когда она подпрыгивает ко мне, прижимая наши бедра друг к другу, пока мы двигаемся в такт музыке.

Комната наполняется дымом сигар, музыка в стиле техно угрожает вызвать у меня кровотечение из ушей.

На заднем плане раздается крик. Снова смех.

Девушка пытается прижать наши рты друг к другу, как будто она этого не слышала, и я откидываю голову назад с грубым смехом. — Я не целую шлюх.

Когда ее лицо вытягивается, я вместо этого целую ее в щеку, мой палец касается ее подбородка. — Иди и посмотри, сможешь ли ты вместо этого заставить Росси улыбнуться. Этому чопорному придурку не помешало бы чего-нибудь выпить.

Она отходит от меня, надув губы, но спрыгивает со стола, покачиваясь на каблуках.

Поднимая руки над головой, я раскачиваюсь в такт музыке, мои глаза полуприкрыты, когда она пересекает битком набитый зал. Пот стекает по моей спине, ослабленного галстука и расстегнутых пуговиц на рубашке недостаточно, чтобы хоть как-то облегчить удушающий жар слишком большого количества тел, набитых в это маленькое пространство.

Дом наклоняет голову, чтобы послушать ее, раздраженное выражение мелькает на его лице, когда он смотрит в мою сторону, прежде чем качает головой, отталкивая ее блуждающие руки.

Моя улыбка растягивается на лице, становясь неестественно широкой, когда я подношу сигару ко рту и затягиваюсь, а другой рукой дерзко салютую ему. Наклоняясь, я хватаю горлышко еще одной бутылки шампанского и поднимаю ее к потолку в тосте, в то время как мой голос перекрикивает музыку. — За… Ястреба!

— Ястреб!

Все присутствующие приветствуют, раздается свист, когда мужчина, о котором идет речь, поворачивается и с ухмылкой наклоняет ко мне голову.

Маттео делает глоток из бутылки лучшего марочного вина Джозефа Корво, не сводя с меня глаз. Когда он дергает головой в призывном жесте, я танцую еще несколько секунд, прежде чем спрыгнуть вниз, по пути хватая свою бутылку.

В моих венах бурлит что-то покрепче алкоголя, когда я иду к нему, и смех вырывается у меня, когда он обнимает меня за шею, притягивая ближе. — Наслаждаешься вечеринкой, amico?

Улыбка растягивает мои губы, приподнимая их. — Я люблю вечеринки, Корво.

Он хихикает. — Разве я этого не знаю.

Мой взгляд скользит по мужчине, молча и неподвижно стоящему у него за плечом. Доменико смотрит на толпу, темные круги под глазами почти скрывают его лицо. На его горле сохранились кровоподтеки, из-под воротника рубашки выглядывают фиолетовые и зеленые оттенки.

Голос Маттео понижается. — Он делает отличные успехи.

— Рад это слышать. — Дом никак не реагирует на наши слова. Вообще не смотрит в мою сторону, хотя его челюсть сжимается.

Гнев. Возможно, отвращение. Одинаково возможно и то, и другое.

Маттео все еще говорит, и я отрываю взгляд от Дома, чтобы послушать. — Я рад, что ты прозрел, Морелли. Было бы чертовски обидно, если бы ты истек кровью той ночью.

Я заставляю себя рассмеяться. — И позволить тебе лишиться удовольствия от моей компании? Я так не думаю.

Он снова ухмыляется, сверкнув зубами. — Возможно, я недооценил тебя.

Я ухмыляюсь. — Все всегда так делают.

День 42 — Катарина

Я смотрю на свое отражение в зеркале, вытирая пар.

Я не узнаю женщину, которая смотрит на меня в ответ. Изможденное, впалое лицо и глубокие фиолетовые круги под глазами смотрят в ответ. Клеймо Азанде насмехается надо мной, отпечатанное на моей коже, заявляя о собственности Сальваторе. Различные синяки от Сесиль и Сальваторе покрывают мою кожу оттенками фиолетового, зеленого и желтого.

Шесть недель.

Я здесь уже шесть недель, а выгляжу как гребаное привидение. Я больше не выгляжу неуместно рядом с женщинами, которые живут в клетках у меня под ногами, с женщинами, рядом с которыми я провожу свои дни.

Теперь я одна из них.

Моя рука дрожит, когда я протягиваю руку, чтобы осторожно коснуться клейма.

Все еще болит. Но заживает. Скоро кожа побелеет, его метка навсегда отпечатается на моем теле.

Я никогда от этого не избавлюсь.

Я наклоняюсь ближе, ища хоть какой-то намек на себя под этим изможденным лицом. Любой намек, который они могли бы узнать.

Пожалуйста. Я произношу эти слова про себя, как молитву. Пожалуйста, пусть они будут там.

Пусть Люк будет рядом.

Когда Сесиль заходит в ванную, она морщит нос при виде моего отражения, ее отвращение ясно видно. Она разглаживает рукой свое гладкое платье. — Тебя ждут внизу через час.

Я молча иду