Безумие Ворон - Эвелин Флуд

Веди себя хорошо или они заплатят.

Веди себя хорошо или твоя дочь заплатит.

Веди себя хорошо или пострадают все, кого ты любишь.

Меня эффективно заставили замолчать.

Оказалось, я вовсе не такая сильная.

Не в том, что действительно важно.

Я — слабая.

Можно ли всё ещё считать силой — сидеть смирно и ничего не делать, чтобы защитить тех, кого любишь?

Я раньше думала, что да.

Но теперь уже не уверена.

Ножи и пули куда проще, чем это.

Мои плечи ломаются под тяжестью всех жизней, что я держу на себе, и я так чертовски устала.

Я закрываю глаза, когда мои волосы высушиваются, расчесываются и завиваются женственными волнами.

Могло быть и хуже.

В конце концов, меня могли заставить трахнуться с моим мужем. Но, по крайней мере, на данный момент, он, кажется, доволен наблюдать за мной, с ликованием в его бледно-голубых глазах, когда мой дух с каждым днем все больше ослабевает.

Смотрит, как я беру еду из его рук, играет с моими волосами.

Я игрушка.

Я часто задаюсь вопросом, какого именно момента он ждет, чтобы сделать этот последний шаг. Сколько ещё пройдёт, прежде чем он решит, что с него хватит.

Что я сломана достаточно.

Стефано был прав. Сальваторе преуспевает в эмоциональных пытках.

Ожидание… ожидание почти хуже. Просыпаться посреди ночи, ожидая, когда чьи-то руки коснутся моего тела, дыхание коснется моего лица, ночь за ночью...

В уголке моего глаза мелькает тень, и я поднимаю взгляд. Скрестив руки на груди, Стефано прислоняется к дверному проему, не сводя глаз с моего лица.

Дыши.

Я делаю вдох, и напряжение в его плечах спадает. — Он ждет.

Сесиль фыркает. — Я еще не закончила.

Я выгляжу как кукла. Как милый аксессуар. Сесиль застегивает молнию на моем коротком платье, другого оттенка розового, от которого почти режет глаза, а плечи остаются обнаженными, выставляя на всеобщее обозрение мое клеймо. Я просовываю ноги в бесполезные балетки, которые вот-вот свалятся с моих ног, и сижу неподвижно, пока она застегивает колье у меня на шее.

Это похоже на ошейник.

Стефано бесстрастен, когда я прохожу мимо него. Но я чувствую извинение в прикосновении его пальцев к моим, поощрение.

Дыши.

Сальваторе разводит руки в стороны, когда мы подходим к главным дверям. Его взгляд задерживается на колье на моей шее, его клейме на моей коже. — Ты прекрасно выглядишь, жена.

Я никогда так не презирала ни одно слово.

Его рука скользит по моей пояснице, когда мы оставляем Сесиль позади.

Солнечный свет заставляет меня щуриться, ослепляя, когда Сальваторе толкает меня вперед. Спотыкаясь, я подношу руку к лицу, вдыхая.

Шесть недель без свежего воздуха. Без солнца на лице.

Стефано садится напротив меня, Сальваторе разговаривает по телефону. Я чувствую на себе взгляд Стефано, когда смотрю в окно. Наблюдая, как поместье исчезает позади нас, как высокие серые тюремные стены сменяются зелеными полями и кукурузой, прежде чем мы выезжаем на шоссе.

Я впитываю это, пытаясь впитать в себя немного яркого послеполуденного света. Краду совсем немного. Что-нибудь, что рассеет тьму, которая разливается по моим венам.

Что-нибудь, что заставит меня больше чувствовать себя собой.

Стефано толкает своей ногой мою, когда приоткрывает окно, впуская внутрь немного ветерка, так что он обвевает мое лицо.

С тобой все в порядке.

Он снова толкает меня локтем.

Дыши.

Щетина покрывает его челюсть, волосы на голове уже начали отрастать. Завитки, покрывающие его руки и кисти, сверкают в свете.

Когда дороги становятся более знакомыми, сворачивая ко входу в знакомый дом, где собирается Cosa Nostra, Сальваторе поворачивается ко мне. — Ты знаешь, чего я ожидаю.

Кроткое, слепое послушание. Хорошенькая куколка, которой он может похвастаться. Он засовывает руку в карман и что-то вытаскивает. — Не повредит подстраховаться.

Стефано напрягается, его взгляд устремляется на меня. — Это необходимо?

Сальваторе хватает меня за запястье, притягивая ближе к себе. — Считай это мерой безопасности. Я не хочу никаких инцидентов сегодня вечером.

Мой желудок переворачивается при виде шприца-ручки в его руке. — Что это? — спрашиваю я.

Я ударяюсь спиной о борт машины, когда он следует за мной, поднимая шприц. — Ничего постоянного. Час или около того, и ты придешь в норму.

Приду в норму. Мое дыхание учащается. — Убери это от меня.

Он едва слышно хрюкает, когда я поднимаю ноги. Я бросаю отчаянный взгляд на Стефано, когда мои гребаные нелепые балетки соскальзывают с груди Сальваторе, как вода.

Шприц вонзается в мое предплечье, резкий укол прямо в мышцу, когда он прижимает меня к стене. — Ну вот. Столько шума, Катарина. Возможно, тебе даже понравится.

Я смотрю на маленькую фиолетовую отметину с растущим ужасом. — Скажи мне, что это было.

— Кетамин. — Голос Стефано хриплый. — Это кетамин.

Кет.

— Также называется «кошачьим валиумом». — Сальваторе убирает шприц, лукаво улыбаясь. — Как будто это было создано для тебя.

Мой взгляд по-прежнему прикован к этой фиолетовой отметине.

Даже когда у меня начинает кружиться голова.

Я не вспомню.

У меня начинают дрожать руки.

Я не запомню эту встречу.

Не запомню, что видела их.

Все эти недели ожидания и...

И эта тьма в моих венах превращается в грязь, затуманивая зрение. Кетамин затягивает меня в свою пасть, пока не остается ничего.

День 42 — Доменико

Маттео откидывается на спинку кресла, широко разводя руки, и на его лице расплывается насмешливая ухмылка. — Ну, разве это не прелесть.

Я дергаю головой в подобии кивка, когда он лукаво смотрит на меня. Комната вокруг нас пуста, ожидая, когда новые капо Cosa Nostra войдут в двери.

Маттео поднимает свой бокал, со вздохом взбалтывая в нем янтарную жидкость.

— Да ладно тебе, Росси. Хотя бы улыбнись. Возможно, ты даже увидишь мою прекрасную cugina сегодня вечером, если тебе повезет. Я слышал, супружеская жизнь идет ей на пользу.

Мои мышцы напрягаются. У меня подергивается челюсть.

Катарина.

— Просто помни, — продолжает он низким и жестоким голосом. Победоносным. — Любые синяки, которые ты увидишь, не наша вина.

Не их вина.

Моя.

Мое наказание на ее коже.

Стань сторожевым псом Маттео, совершай насилие, которого он потребует, или Катарина заплатит за это.

Я дважды отказывался.

Мне хватило двух раз, чтобы понять, что они не шутили. Фотографии были достаточным доказательством.

Я опускаю взгляд, как будто могу увидеть кровь под ногтями, которую я соскребал перед нашим уходом. Кровь невинных людей, их единственное преступление — вывести из себя