Город с запахом шоколада - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

— А то что? — усмехнулся он, сопротивляясь скорее ради забавы.

При чем тут козлик?.. Он же сел просто. Какая же трясогузка милая, когда сердится! И переживает.

— А то про Париж не расскажу!

Ее лицо оказалось близко, и от того так сладко заскребло в груди, даже голод забылся. Эти ее глаза, похожие на кухоль с пивом, и шторм в них, будто он лодчонкой тонет в нем…

Мари тоже, видать, почуяла что-то эдакое, совершенно смутилась и собралась было отпрянуть, но Варт правой рукой удержал ее за благословенную тонкую талию. Еще хотя бы мгновение. Ее бы сожгли за колдовство, потому что что это, как не колдовство-то?.. Но он бы не дал сжечь, ни за что на свете.

И за морфий, и за шоколад платить тоже будет он, а не она. Она просто…

Девица жестко уперлась ему в грудь ладонями.

— Сбрендил, гусь хрустальный⁈ — неподдельно возмутилась, будто и вправду принцесса. — Немедленно отпусти!

Варт весело усмехнулся, но послушался. С самым суровым видом Мари натянула ему худое белое одеяло до подбородка, только румянец сдавал ее с потрохами. Покашляла, возвращаясь на стул и чинно складывая ладошки на коленях, а затем молвила наставительно:

— Ты все еще болен, так что поумерь свой пыл. А радею за тебя, потому что ты мне как младший брат, так что не надо тут себе строить радужных замков с единорогами, понятно?

Ну-ну. Краузе ей младший брат.

— Я послушен, как вышколенный пес, — поднял Вартислав ладони в знак капитуляции. Зато, раз уж он тут больной, не грех и покапризничать — никогда прежде не доводилось: — Так что давай про Париж. И поесть.

Настала очередь Марии усмехнуться. Она глянула на часы.

— Фрау Фрунзе принесет обед через четверть часа. Это квартирная хозяйка Фрица. Добрая женщина прониклась историей младшего брата хорошей знакомой расчудесного херра Краузе, — пояснила чертова трясогузка многозначительно, — так что наверняка какой-нибудь бульон для тебя состряпала.

Тьфу. Уже всем растрезвонила свои выдумки.

— Бульон⁈. Я хочу мяса!

— Все в свое время. Ладно. Слушай про Париж… — очи ее враз упорхнули в туманные дали, ей одной ведомые, и Вартислав умолк, и вправду как ребенок плененный рассказом бродяги о далекой стране.

— Наверное, он тут совсем другой теперь… Или еще. Но у нас про него говорят… ну, говорили, что это город любви. Я не задавалась вопросом, когда так стали считать. Но именно Эйфелева башня для всех куда важнее Лувра почему-то. И туристы везут домой брелки и магниты именно с ней, и даже в Версаль не факт, что съездят… Но башня — маст хэв! Идиотизм, верно? Железная постройка, из арок и лестниц. Элегантная, хотя и не так, чтоб слишком. Полнейший модерн, я не по этой части. Говорят, и правда в этом веке народ бранился, что уродство и что неба не видно. Ее почти с каждого закутка рассмотришь над рекой. И стеклянный купол ботанического сада, и сады Тьюильри, где играет аккордеон уличного музыканта…

— И ты встретила там любовь?

— Я⁈. Да куда там! — Мари так удивилась, что даже расхохоталась. — Я только лебедей на Сене кормила. Вместо того, чтобы есть самой — на вторую булку у меня денег уже не было. Они так забавно берут из пальцев хлеб, чуточку пощипывая, но это так мило, знаешь… Тогда еще Нотр-Дам был цел, и атмосферка… А еще, знаешь, в нем всегда были круглые площади, а улицы расходились как лучи звезд, и Щецин был такой, и водителям жуть как не нравилось… А оказывается — Фриц сказал — что только двадцать лет назад Париж перестроил барон Осман, чтобы гигиену в городе улучшить и предотвратить забастовки и баррикады на узких улицах старых кварталов… На аллеях удобно устраивать парады и контролировать несколько улиц за раз, и некоторые города подхватили эту моду, как и наш. Представляешь?.. А всю жизнь Париж был другим, не таким, каким мы его знаем! Мы вообще ничего не знаем, по ходу, я в шоке просто!

Варт уже насмерть полюбил этот ее жар, с которым она все делала, и век бы слушал, но уточнил важную, смутно знакомую деталь:

— А Штеттин перестраивает Краузе?

— Краузе только помогает. Один из младших инженеров, и он больше по взрыву фортификаций…

Мари вдруг поджала губы и выдала обиженное:

— А вообще, мог бы и поинтересоваться, как я в эти дни без тебя! А он сказки про Париж требует…

Ох, она ведь уже несколько раз это говорила, а он все про свое…

* * *

Маша.

Вартислав Грифич — не просто заноза и эгоист, но еще и совершенный нарцисс. Вот что он себе возомнил, будто, раз она за него переживает, то и целовать можно⁈. Он, вообще, кириллицу не умеет, а они договорились тогда, так что нечего!

А еще он младше и дурак с рапирой наперевес. Одну ее бросил. Не по собственной воле, конечно, но злиться это на него не мешает! И даже не спросил, тяжело ли было! Про Париж ему рассказывай, будто это главное самое!

Краузе, конечно, просто находка. Поверил всему, что она рассказала — даже стыдно. Но выбора у нее особого не было. Скажи она правду, он бы решил, что Маша сумасшедшая и отправил бы в дом… как они их тут называли. Не терпимости, а иначе как-то, но они уже сто процентов существовали. И переживал бы при этом, и ответственность чувствовал, хотя какая его вина в том, что их бог-ведро так вот кинул?..

Это с Вартом можно поцапаться, и ничего никому за то не будет. А Фрица жалко. Он добрый и мягкий и умный, он такого не выдержит, и жаль его потерять. Варта тоже терять было страшно, но Варт теряться и сам не станет.

Он — вон — и уколы морфия пережил в здравом уме и памяти, хотя она умоляла доктора уменьшить дозу, а то побочки те еще, контролировала каждый укол и перевязку, несмотря на гадости гноя и открытого мяса… Врала, что это в России открыли. Благо, Краузе при том не было — его вызвал бургомистр по поводу казематных штук. И доктор был уступчив и сносно говорил по-польски.

Но это не отменяет факта, как ей страшно было совсем одной остаться, как жалела, что желала ему