Школа. Никому не говори. Том 4 - Руфия Липа

Солнечный 27 к столу выставлялось всё самое интересное, свежее да вкусное, а уходили посетители всегда с сумками, доверху набитыми подарками и деликатесами. Если Шура кого-то одаривала, то делала это от всей души, широко и бескорыстно.

К щедрости и гостеприимству Александры Григорьевны добавлялось ещё одно замечательное качество – женщина была на редкость сострадательной. Она крайне болезненно относилась ко всем униженным и оскорблённым, к людям, побитым жизнью, к калекам и сиротам, стремилась помочь, а то и защитить. Но нередко желание спасти оказывалось неуместным и бестактным вмешательством в чужую жизнь, потому что Поспелова умудрялась причинять помощь без данного на это разрешения. Люди оскорблялись, а железнодорожница, изумляясь, недоумевала. Ведь намеренно обидеть она не то что не хотела – даже не думала!

– Лену попрошу сдать им за символическую плату половину дома. Коммуналку-то платить тяжело, да и одной жить страшно. Отцова хата для неё слишком большая – сама говорила! А так и людям хорошо сделает, и самой не одиноко будет.

– Добрая ты, мам!

– А как же без этого! Нужно бедным помогать, Любушка! Добро потом в сто крат вернётся.

– Они русские?

– Конечно, русские! С чего им быть другими?!

– Понятно. Я так и думала. Мам, можно я твои драгоценности примерю?

– Ради Бога!

Девушка принесла из гостиной хрустальную вазу, наполненную бусами, серьгами и браслетами.

– Столько красоты лежит без дела! Почему ничего не носишь? – поинтересовалась школьница, прикладывая к груди длинные тяжёлые бусы из янтаря.

– Да куда мне на старости лет! Помирать скоро. Нечего людей смешить! – Александра пронзительно посмотрела на дочь и отвернулась к окну.

Шура была полной женщиной с большой пышной грудью. Круглое лицо – с глазами, выражающими миру одновременно недоверие и наивность, с пухлыми губами, с левой стороны которых красовалась тёмная выпуклая мушка, – из-за напряжённой поджатой челюсти выглядело нервным, даже недобрым. На шее – несколько бородавок, ещё пара расположились у её основания. Широкие крестьянские ладони с короткими пухлыми пальцами и квадратными ногтями выглядели неухоженно. За ногами она тоже не следила; грубая кожа на стопах летом покрывалась глубокими чёрными трещинами, с которыми в бане не могла справиться пемза. Кремы для рук, ног и лица – никто в доме Поспеловых такого не знавал. К уходу за телом товарный кассир относилась с пренебрежением, считая его уделом неженок и бездельниц. Любе было странно слышать подобные заявления, ведь в молодости Шура слыла редкой красавицей, щеголихой, тщательно следившей за внешностью да ни в чём себе не отказывавшей.

– Зачем скупала?

– В наследство. Для тебя лежит хранится.

– А вот эти откуда? – перебрав другие украшения для отвода глаз, Люба достала ту вещь, ради которой она разговор и затеяла: красивое ожерелье из небольших круглых голубых бусин с чёрными и бежевыми прожилками.

– А, это бирюза! Цыганка подарила.

– Цыганка, я не ослышалась? – удостоверилась дочь. – И ты взяла, не побоялась?!.. Сама же мне столько раз говорила, что от чужих нужно держаться подальше! Что они обманывать только и могут! Вдруг эти бусы ворованные или на них порча?

– Да ты что, Люба! Глупости не говори! Ибрагимовы – люди хорошие. Может, помнишь: после Нового года на рынке подошли мы к палатке с красивой серой кофтой? Там торговала Лала. Она мне эти бирюзовые бусы подарила, как первый раз в Турцию за товаром съездила! А её муж Алмаз с нами на ж/д работает!

– Не помню, – солгала девочка, стараясь не выдать любопытство. – Как ты с ними познакомилась?

– Да года эдак три назад! Может, четыре… Я на станции в ночь дежурила вместе с Переверзевой в билетной кассе. Поздний вечер уже был, часов одиннадцать. Зашёл в диспетчерскую, когда мы чай пили, мужик. Высокий, чёрный, с бородой кудрявой. Весь встревоженный, вижу. «Помогите, – говорит, – куда-нибудь с ночёвкой жену и детей определить. В поезде деньги, документы и вещи украли. Сейчас ночь, делать что, не знаем. Приехали с Новосибирска. Вагон с пожитками должен был прибыть раньше нас, но его (работники говорят) нет. Человек, что ручался встретить, не явился. Дети голодные орут». И действительно, выхожу из диспетчерской – на лавочке сидят. Женщина молодая ляльку на руках качает, успокоить не может. Два совсем малых дитяти рядом ревут, а трое старших – пацанята и деваха – пытаются изо всех сил младших отвлечь.

Люба внимательно слушала погрузившуюся в воспоминания маму, стараясь не упустить ни единого слова.

– Одеты все хорошо, прилично! Чернявые, смотрю, но на оборванцев и попрошаек не похожи. Смотрят в глаза, безо всяких ужимок, прямо и открыто. Мне их так жалко стало! Знаешь, дочка, всегда поймёшь того, на чьём месте сам побывал! Вспомнила сразу я своё детство горькое, обездоленное… Гляжу на детей голодных, орущих: куда им идти на ночь глядя? Моей маме никто не помогал после войны, так неужели я буду поступать с пострадавшими так же, как когда-то поступили с моей семьёй?!.. Разве можно?!

– Нельзя, конечно, – тихо согласилась дочь.

– Побежала я к рядом живущим станционникам, договорилась приютить семью, деньги свои заплатила. Утром приехали мы с Василём их проведать, еды да вещей привезли. «Чем помочь?» – спрашиваем. У Алмаза документы остались. Смотрю трудовую – инженер, послужной список хорош. Говорит, мол, за любую работу возьмётся. Ну я пошла к старому начальнику и договорилась взять его вагоны смотреть. Выяснила через свои каналы, что их контейнер с нажитым спёрли где-то на полпути. Нашли мы его и поехали с Алмазом в Новороссийск смотреть, что осталось. Половину имущества чёрт знает где украли (тогда на ж/д самый беспредел был: страна развалилась, творили, что хотели), половину оставили. Он мужик умный, оказывается, часть денег спрятал в обшивке старого дивана – рухлядь не тронули. Говорю: «Ты на эти крохи жильё нормальное не купишь, только развалины какие-нибудь». Алмаз в ответ, что всё равно, пусть лишь жилое будет, чтобы жену с детьми заселить! Я всю станицу на уши подняла и вышла на хозяина дома проклятой Ганны. Он хату за бесценок продавал – никто брать не хотел. Рассказываю Алмазу и Лале: домишко добротный, но с душком, слава за ним нехорошая, поэтому никто не берёт, стоял заброшенный долго, в ремонте нуждается. Хозяин отдаст за ту сумму, что у вас на руках.

– Они согласились?

– Конечно! Деваться-то некуда. У станционников они восьмером жили в крошечной комнатушке друг у друга на голове! Дети младшие болели, Лала с ними из больницы вылазить не успевала. Старшие – молодцы, самостоятельные, сами справлялись, пока отец на работе был. Я им продукты привезу, с Алмазом передам – он радовался, благодарил!