Школа. Никому не говори. Том 4 - Руфия Липа

– Понятно. Не смутило, что они цыгане? Не боялась, что обмануть могут? Что подставят? Станционников тех, например, обворуют?

– Нет. И знаешь, дочурка, сейчас сама удивляюсь! Ту семью они не обворовали. Наоборот, много по хозяйству помогли, починили. Деньги все, что им давала, потом вернуть пытались, а я не взяла. Так они мне до сих пор то с огорода чего привезут, то Лала товар с хорошей скидкой или вообще за бесплатно отдаст. Что Ибрагимовы – нерусские, я случайно узнала и намного позже. Начальник сказал. «Паспорт Алмаза, – говорит, – внимательно смотрела?» Гляжу, национальность – цыган. Вся семья – цыгане. Я и обомлела! Одеваются как русские: чистенько, безо всяких балахонов. Хоть и смуглые, но кто-то чернявый, а кто-то светленький! Стала переживать, что судить будут люди за дружбу с чужими, и начала держаться подальше от греха, пока к моему дому дурная слава не пристала…

– Какая дурная слава, мам?! Ты же помочь хотела, и помогла! Люди порядочные, благодарными остались! Не думаешь, что не только Ибрагимовы – хорошие?

– Нет, не думаю! – женщина напряглась. – Впервые таких увидела! Бывают и среди чужих, конечно, хорошие люди, но только соседям не объяснишь. Прилипнет, что не с теми водишься, – потом не отмоешься и в солидное окружение не попадёшь! Репутацию надо беречь!

Люба разозлилась.

– Впервые в жизни тебе, мама, встретились по-настоящему добрые, порядочные и благодарные люди, а ты их отпихиваешь лишь потому, что они цыгане! Как и ту молдавскую приезжую семью! Они всех стригут вдвое дешевле, тебе химическую завивку делают задарма, а ты от них отмахиваешься. Сама же родню ругаешь да подруг! Причитаешь, что искренних отношений нет, и выбираешь их потому, что они – свои!

Подросток многое знала о маминых родственниках, и почти ничего – о папиных. Отцовой родни в станице было всего две семьи, и то Поспеловы с ними не общались. Свекровь умерла, когда Шурик ходил под стол, но Александра помнила обиды и, злясь, пересказывала раз за разом Любе, как с ней, молодой супругой, плохо обошлись покойная мать Василия и их малочисленная братия.

Шура Поспелова одна из своей многочисленной родни выбилась в большие люди, возвела огромный дом всем в укор и обзавелась во время работы ревизором весьма ценными связями. Любе казалось, что жильё на Солнечном построили с масштабным размахом из чистого соперничества, чтобы доказать обидчикам, кто на самом деле лучший и достойный уважения.

Общительная родня постоянно о себе напоминала, являясь в гости или приглашая к себе. Шура – приходила ли, принимала – обязательно получала в свой адрес насмешку или гадость. Женщина обижалась, после, долго причитая, болезненно переваривала услышанное, кляла родню, обвиняя в зависти и алчности, злословила от непрожитых старых обид. А потом вновь шла по приглашению на праздники кровных, принимала сестёр, братьев и невесток как ни в чём не бывало. Будто стремилась доказать каждый раз при встрече, что выше всех и всего, что не хуже, а лучше, – и проваливалась в яму болезненных эмоций и неприятных воспоминаний снова и снова. Соперничество с роднёй, замаскированное заносчивостью и напускной гордостью, ходило по замкнутому кругу и не знало выхода.

– Эх, доченька, молодо-зелено! Не жила, голубушка, в мои молодые годы! Тогда за общение с чужаками местные затравить могли! На работу никто не возьмёт, здороваться не будут! Знаешь, что такое быть неправильным? Страшно! Человек без поддержки, без общества загибается. Подумай на досуге! Репутация, милая, прежде всего! Особенно у девочки.

– Мама, я понимаю, что тебе многое пережить пришлось. Но сама же говоришь, что важно оставаться человеком. Разве стоит вести себя, как другие? Нужно ли цепляться за дружбу и кровные связи, если они вредят? Помню, как ты рассказывала про подругу, что в школе на экзамене подставила…

– Ой, да! Я злосчастную шпаргалку лишь передала, а учительница слушать не стала: из принципа выгнала на пересдачу. Подружка не заступилась и не созналась, что бумажка её. От стресса переболела я сильно, волосы повыпадали! Потом люди донесли, что она обо мне хорошего мнения: мол, настоящая подруга, в трудной ситуации не брошу. Я тогда разозлилась и даже на землю плюнула, не удержавшись.

Люба, познавшая не одно предательство за свою короткую жизнь, сочувственно улыбнулась.

– Не было у меня никогда настоящих подруг. С Переверзевой работаем на станции. Вроде, человек хороший, но то подставит, то напакостит, то к Василию пристанет. Тяжело ей быть одинокой, но Василь-то причём? Что Рагуёва с двумя дочерьми приклеилась к нему, когда я тобой беременная ходила. Пришлёт сюда дочек – сидят, чай пьют, отца твоего ждут…

– Мама, а зачем ты их в наш дом пускала? – вдруг задала подросток резонный вопрос.

– Да это… – Шура, привыкшая годами жаловаться, удивилась и тут же огорошилась: – Подругами были, она помочь просила…

– Но ты-то прекрасно знала, зачем она и её дочери ходили и папу зазывали! Почему не прогнала? Зачем с Переверзевой общаешься после того, как она к папе приставала прямо здесь, на твоих глазах? Почему она к нам до сих пор в дом приходит?

Женщина погрузилась в недоуменное молчание. Ответ сам приходил на ум, но старшая Поспелова была не в состоянии его принять, произнести вслух, поэтому сказала иное:

– Да неудобно как-то было…

– Что неудобно?

– Отказать. Прогнать. Будут потом люди судачить, что я ревнивая скандалистка!

– Ну ты, мама, даешь! – шокировалась Люба.

– Я всегда старалась, чтобы о нас, родная, плохо никто не думал! Не всегда получалось, правда. Только тебе, дочурка, доверяю и честно рассказываю о жизни своей…

– Я твой хранитель личных историй и воспоминаний! – тепло улыбнулась девочка.

– Замечательно сказала! – рассмеялась товарный кассир. – Ох, вспомнила! Всё забываю спросить. Вера Осипович на прошлой неделе поведала, будто, когда в пазике с утра на вахту ехала, видела тебя да двух чернявых пареньков голосующими на выезде. Я ей не поверила: не может моя дочь во время учёбы на окраине болтаться!

– Естественно, не может! – от услышанного старшеклассница, убаюканная душевной беседой, моментом взбодрилась и подобралась. «Чёрт! Мерзкая старая кошёлка! Блин, засада! Блефуй качественно, Люба, или всё потеряешь!»

– Вере Ивановне под семидесятник, еле видит, а всё на пенсию никак не сповадится! Кого она на скорости из крошечного грязного окошка разглядела, никто не ведает! Я даже не знаю, где у города окраина!

– Так же подумала! – согласилась мать. – Хотела Осипович меня задеть, да не выйдет!

– Но есть, мамуля, в её словах доля правды. – Люба, сделав честнейшие глаза, доверительно