Школа. Никому не говори. Том 4 - Руфия Липа

недоброе, что ли… Тихо тут и ненормально… Я не трус, ты знаешь, но мне здесь нехорошо. И я чувствую, что тебе в халупу заходить нельзя. Даже во двор. И приближаться к ней – тоже. Если хочешь, Люба, можешь громко поржать в отместку, только пойдём-ка отсюда подобру-поздорову!

Девочка впервые видела повесу осторожным и неулыбчивым. Из глаз исчезла лукавая весёлость, сменившись на фатальную предрешённость. Глумливая улыбка уступила нервному покусыванию нижней губы.

– Не буду смеяться. Хотя странно, я ничего не чувствую, – спокойно произнесла она. Очарование забытого дома слетело с неё напрочь. – Я тебе верю. Давай двигаться туда, куда шли.

– Знаешь, Сэро, я давно хотела увидеть ту хату, – заговорила Люба, когда они порядком отошли от заброшенного участка. Ровесник заинтересованно повернулся, и старшеклассница с облегчением отметила, что лицо его вернуло себе прежнее задорно-глумливое выражение. – Это нехорошее место, ты правильно почувствовал. Мама рассказывала (она выросла поблизости). Жила в этой хате семья. Муж был человеком работящим, но шальным на голову и крепко бухал. Как наквасится – тут белочка и накроет! Бил чем попадя и жену, и детей. То с ножом кидался, по двору гонял, то с топором, то мебель всю в хламину разносил. Вой, плач, грохот, умоляющие крики не давали спать соседям нескольких кварталов ночами напролёт. Мужики соседские приходили, вмешивались, вязали буйного пьянчугу. Только тому как с гуся вода: протрезвеет, повинится, пообещает вести себя мирно – и через время ад для близких его начинался снова.

– Если бы я рядом жил, продал бы участок и съехал нахрен! На Шевченко, бывает, предки твоего любимого Тимона подерутся – вся улица ржёт! Вчера пахан босой по всей дороге за Зиной бегал: та обувку его утащила, чтобы старый хрыч пьяный рыбачить на лиманы в хутор не срулил!

– Знаешь тётю Тоню – впритык с Тимоном живёт?

– Знаю! Седая интеллигентная бабулька.

– Она как в гости к нам приходит, то же самое рассказывает! – засмеялась Люба, а потом посерьёзнела: – И Степанченко мне не любимый, к слову.

– Ага-ага! – отмахнулся брюнет. – Рассказывай дальше про пьянчугу!

– О’кей! Случилось так, что жена его простыла, заболела и быстро померла. Алкаш стал жить один, поколачивая детей, пока те не подросли и не стали его в ответку мутузить. Мама рассказывала, что как-то попала с психом на чьи-то похороны. Идут люди вслед за гробом по кладбищу между памятников шеренгой, петляют. Мужик этот – впереди мамы. И тут на пути – могилка его жены. Он такой и говорит этой могилке: «Вот видишь, Маня, я пил и пью, а ты и капли в рот не брала, но сдохла раньше! Лежишь отдыхаешь? А говорила, что мне плохо без тебя будет! Да нет, живу лучше, чем прежде! Ты гниёшь, а я танцую!» – и сплясал чечётку прямо посреди погоста. У людей рядом волосы на голове дыбом встали от святотатства!

– Ещё бы! Охренеть! – поддакнул Сэро, растворившийся в Любином рассказе.

– И что думаешь? Через несколько дней мужика нашли мёртвым у собственной калитки: упал пьяный в лужу и захлебнулся насмерть!

Ибрагимов, придвигаясь к Поспеловой ближе и ближе, чтобы ничего не пропустить, не заметил, что потихоньку занял весь тротуар, толкая девочку в ограды домов.

– Дети дом продали, едва поминальные дни прошли, – продолжала проникновенно пересказывать тихоня. – Но купившие сбежали оттуда через пару ночей без оглядки. Потом хату ещё пару раз продали, только жить в ней так никто и не стал. Жилище забросили, оно запустело, заросло сорняком, обветшало… Маме соседи ближние и те, кто мимо халабуды ночью имели честь проходить, крестясь от ужаса, божились, что дом по ночам оживает: темно, заросли, окна чёрные – огонька нигде не видно, а оттуда несутся крики дикие, пьяные, ругань! Ор стоит, а слов не разберёшь, мебель гремит, посуда бьётся – жуть такая слышна, что поседеть можно! Место новые хозяева несколько раз святили – не помогло. Ни снести, ни жить, ни построиться на проклятом участке так и не отважился никто. Стоит он уже лет, мама говорила, тридцать, а может, и сорок… Ай, Сэро! Ты меня в забор прижал, весь тротуар оккупировал! Делись местом!

– Делюсь-делюсь, не ори! Всю атмосферу испортила… Люба, у меня к тебе только один вопрос. Ты зайчишка-трусишка. Лишнего слова не скажешь, чтобы не дай Бог не обидеть. Из хаты не вылезешь, дабы подстерегающие на каждом углу выдуманные маньяки случайно на котлетки не порубили! И при всей пугливости ты тащишься по заброшкам да всякому потустороннему. Что за раздвоение личности?

– Не знаю. Мне просто кажется, что смерть рядом и что после неё есть что-то ещё. Это и ищу, наверное. Когда умерла сестра…

– Сколько ей было?

– Два годика. Она почила за несколько лет до моего рождения.

– Около 17 лет назад, получается? И причём тут ты? Родилась-то позже и похорон не застала!

– Ну и что?! Мама столько рассказывала и о её тяжёлой болезни, и о похоронах, и о том, как долго за сестрой убивалась, что мне кажется, будто смерть ходит около и никуда от неё не убежать!

– Всем человекам никуда от смерти не убежать, – с кислой миной заметил цыган. – Ты увлекаешься полтергейстом и заброшкой, потому что надеешься обнаружить загробную жизнь?

– Нет.

– Лично поздороваться с барабашкой мечтаешь? Автограф взять, стать первооткрывателем барабашки?

– Нет, умничает он мне тут! Просто тянет в мистику. Безо всяких логических объяснений.

– Ладно, проехали! Сделаю вид, что что-то понял, хотя ничего не понял. Неважно! На нас уже трубы завода смотрят.

– Я вон главный вход вижу!

– Мы зайдём с тыла. У меня дела есть.

Подростки свернули на узкую гравийную улочку, долго шли вдоль серого бетонного забора, пока Сэро не набрёл на довольно широкий лаз в стыке оградных плит и не перебрался через него на пустынную территорию. Люба шагнула в разлом плиты следом.

Ребята оказались на свалке из ржавого оборудования, деревянных гнилых ящиков, угловатых гор из досок, лома, железной сетки и брезента. Между кучами не было удобной тропинки или прохода. Приходилось то запрыгивать на выступ станка, то переступать через останки контейнеров, остовы вёдер или мягкие скользкие холмики из полиэтилена, веток и битого стекла.

– Сэро, что за мусорная яма? Я на свалку не просилась!

– Терпи, Люба, щас… О, вот ты где, моя любимая девочка! Это кто у нас тут такой сладенький и довольный?! Моя прелесть!!! Как дела, лапушка?

Поспелова, встав на безопасном расстоянии, настороженно смотрела, как Сэро, присев на корточки, ласково гладит дворнягу, выскочившую навстречу. Псина хорошо знала школьника: она ластилась, каталась на