Свидание со смертью - Келли Криг

Я нервно хихикнула, надеясь, что не оглушила его в наушнике. Впрочем, сдержать этот полуистеричный звук я бы никак не смогла. Не тогда, когда он вырвался из меня, словно кто-то наступил на скрипучую резиновую игрушку.

— Ты уверена, что с тобой всё в порядке? — переспросил Питер.

Нет.

— Конечно.

— Твой спаситель, — не унимался Питер. — Ты случайно не расслышала его имя?

Я… Там столько всего происходило. Как-то не до того было.

— Нет, разумеется, нет.

От него снова повеяло молчанием. Я нахмурилась, глядя на дно кружки. Цитрусовый чай уже остыл.

Кажется, точно так же остыл и мой интерес к Питеру.

Что само по себе было полезным выводом.

Видимо, чуть не умерев — уже во второй раз, — я сильно изменилась. А может быть, эти происшествия просто открыли мне глаза на то, что глупо желать кого-то — человека, который не хочет тебя в ответ.

Был еще и мой спаситель. Я пока не была готова поверить в то, что в его планы не входит забрать мою душу в ближайшем будущем, но тогда… зачем вообще было меня спасать?

И если мое время действительно сочтено, то пенять придется только на себя, если я потрачу его на то, чтобы тосковать по тому, кто никак не может определиться со своими чувствами ко мне.

— Мне нужно идти, Питер, — сказала я ему. — Но… увидимся на работе.

— Хелена, — позвал он. — Послушай, прости меня.

Я поморщилась и, повернувшись, прижалась спиной к кухонной столешнице, снова глядя в сторону окна. Невозможно было понять, за что именно он извиняется. Выражает ли он просто сочувствие к тому, что случилось сегодня? Или, после месяцев полного игнорирования, он раскаивался за ту холодность, с которой отнесся ко мне после стольких пустых обещаний… и такой бури страстей?

— Я ценю это, — ответила я.

Тишина. А затем:

— Спокойной ночи, Хелена.

— Пока, — прошептала я в ответ и сбросила вызов.



9 ЖНЕЦ

После моего бесцеремонного убийства Седрика и последующего освобождения его души он так и не вернулся в Священные Залы.

При любых других обстоятельствах его неявка принесла бы мне редкое утешение. Но поскольку я не знал масштабов его осведомленности о библиотекарше, его затяжное отсутствие повергло меня в состояние непрекращающейся тревоги высшей степени.

Моя тревога по поводу того, куда он управился и какую месть замышляет, вошла у меня в привычку навещать библиотекаршу каждую ночь.

В лучшем сценарии Седрик очнулся на шестифутовой глубине в каком-нибудь ящике или другом незавидном положении и теперь был занят нудной задачей по эксгумации, извлечению и, возможно, самосборке — что могло на какое-то время занять его.

В худшем сценарии моя вспышка слепого гнева подтвердила его подозрения насчет библиотекарши, и теперь он выжидал время, вынашивая новый, более изощренный план, как использовать ее, чтобы заманить меня в ловушку.

Пока что я снова не чувствовал притяжения ее неминуемой смерти. Того самого, чего я продолжал ждать: неотвратимого события, которое я одновременно предвкушал и страшился.

Часть с предвкушением должна была меня волновать. Как и страх. Но я отказывался позволить им взять верх. Слишком глубокий анализ корней любой из этих эмоций только усложнил бы и без того неразгребаемое дерьмо, в котором я оказался.

Как и еще одно ненужное для выживания взаимодействие с ней. Именно поэтому я держался на расстоянии.

Между делом, обходя свои владения, я каждую ночь незадолго до полуночи заглядывал к ее дому.

Убедившись, что ее машина, оскорбительно-желтый Volkswagen Beetle3, мирно дремлет на своем обычном месте, я проверял окно ее гостиной на четвертом этаже.

Почти каждую ночь после инцидента с лифтом я замечал бледно-голубое мерцание телевизионного экрана между неплотно сдвинутыми занавесками. Словно она, может быть, тоже иногда высматривала меня.

Хотя это была идиотская мысль. Если бы она случайно и высматривала меня, то лишь из чистейшего ужаса перед повторной встречей.

Не то чтобы я надеялся на какую-то другую причину. Ничуть. Я уж точно блядь не нанимался на эту работу ради заведения друзей.

В те редкие ночи, когда телевизор не подтверждал ее присутствие, я отправлял сигнал на ее телефон — то, для чего благодаря моим способностям не требовалось никаких устройств.

Она неизменно отвечала, и ее тихое и любопытное «Алло?» мягко отдавалось эхом в моем пустом черепе.

Я никогда ничего не отвечал. Просто обрывал связь.

Однажды ночью, когда я заметил, как она ходит из угла в угол, о чем-то беседуя с каким-то гостем, я подлетел к ее окну, стараясь держаться позади, чтобы она меня не заметила.

Она много жестикулировала во время разговора, и тот, с кем она говорила, похоже, слушал чертовски занимательную историю. Надеюсь, она никому не рассказла обо мне. Почему-то меня это волновало куда меньше, чем то, с кем именно она там болтала.

Наконец она погасила свет и вышла из комнаты, вероятно, отправляясь спать.

Подождите-ка. У нее кто-то остался на ночь? Спит на диване?

Прежде чем я успел сообразить, что делаю, я обратился в туман, а затем материализовался прямо перед ее софой.

И сурово уставился… на плюшевый ананас?

Какого хрена?

Я склонил голову набок, разглядывая эту штуку с дурацкой улыбкой, и мне пришлось сдержать порыв рассказать ей о птичке, с которой эта хрень могла бы сойтись характерами.

В ванной зашумела вода. А следом из радиоприемника полилось какое-то фолк-роковое, сопливое акустическое дерьмо в духе саундтрека к «Сумеркам», бряцающее гитарой в стиле «Кумбая».

Тьфу. Мне нужно отсюда сваливать.

Но, крепче сжав древко косы, я задержался.

Потому что библиотекарша начала подпевать. Тейлор мать ее Свифт — ну конечно.

Не то чтобы мне не хотелось закрыть свои несуществующие уши и, может, не знаю, испариться к чертям.

Но… у библиотекарши был хороший голос. Красивый голос, вообще-то.

На соседнем кресле, рядом с сумкой, набитой книжками с картинками, стояло укулеле, покрытое сраными блестящими наклейками, причем одна струна у него лопнула. Упаковка новых струн лежала на журнальном столике рядом с парой очков для чтения.

Нет. Абсолютно, блядь, нет.

Библиотекарша перешла к припеву, и ее голос легко перекрывал шум льющейся воды.

Я задумался.

Потому что времени у меня было предостаточно.

Чего нельзя было сказать о ней.

Черт побери.

Кривясь от злости, я оставил косу там, где она стояла, и подошел, чтобы поднять инструмент. Я осмотрел его, вертя между костлявыми пальцами. Остальные струны казались целыми.

Я уселся рядом с гребаным ананасом и, балансируя укулеле на коленях, заменил порванную струну. За