Ты умрёшь, если вспомнишь меня - Александра Ветрова

Я нажала кнопку «ответить» и поднесла телефон к уху.

— Аня, — сказал он, и голос его был таким же мягким, как всегда. — Я знаю, что ты смотришь на меня. Я хочу, чтобы ты знала: я не причиню тебе зла. Я просто хочу поговорить. Без свидетелей. Без Кати. Без твоей мамы. Только ты и я.

— Ты уже говорил мне это, — ответила я, и голос мой дрожал, но я старалась, чтобы он звучал ровно. — И ты пытался вколоть мне что-то в парке. Я не верю тебе.

— Ты имеешь право не верить, — сказал он. — Но то, что я пытался сделать в парке, было ошибкой. Я испугался. Я испугался, что потеряю тебя навсегда. И я сделал глупость. Но теперь я хочу исправить это. Я хочу сказать тебе правду. Всю правду, которую ты заслуживаешь. Не по телефону. Не через сообщения. Лицом к лицу.

Я молчала, глядя в окно на его машину. Внутри меня боролись страх и любопытство. Какая-то часть меня — та самая, которая всё ещё помнила его прикосновения, — хотела верить ему. Хотела спуститься вниз, сесть в его машину и услышать то, что он скажет. Но другая часть, та, которая научилась бояться, кричала, что это ловушка.

— Я не пойду к тебе, — сказала я наконец. — Но я готова говорить. Здесь. По телефону. Если ты хочешь сказать мне правду, говори сейчас.

На том конце повисла тишина. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное, — и это спокойствие пугало меня больше, чем если бы он кричал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я расскажу тебе правду. Но, Аня, ты должна понять одну вещь: правда может быть страшнее всего, что ты себе представляла. Ты готова услышать её?

— Да, — сказала я, и в голосе моём не было колебаний.

Он вздохнул, и в этом вздохе я услышала усталость. Настоящую, глубокую усталость, которая, казалось, шла из самой глубины его души.

— Ты не была несчастна со мной, — начал он. — Ты была счастлива. По-настоящему счастлива. Мы любили друг друга. Мы строили планы. Мы хотели детей, дом у моря, старость вместе. Всё это было реальным. До того дня, когда случилось то, что изменило нас обоих.

— Что случилось? — спросила я, чувствуя, как холод пробегает по спине.

Он замолчал на мгновение, и я слышала, как он дышит. Затем он сказал тихо, почти шёпотом:

— Ты попыталась убить меня, Аня. Ты не помнишь этого, но это правда.

Мир остановился. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камни, и я не могла осмыслить их. Я смотрела на маму, которая стояла у двери, и видела, как её лицо искажается от ужаса. Она тоже слышала.

— Что ты говоришь? — прошептала я, и голос мой был чужим, хриплым.

— Ты была в депрессии, — сказал он. — Глубокая клиническая депрессия, которая переросла в психоз. Ты видела угрозы там, где их не было. Ты думала, что я хочу убить тебя, что я хочу контролировать тебя. Ты боялась меня, хотя я никогда не причинял тебе зла. А потом, в один из вечеров, ты взяла нож и попыталась перерезать мне горло. Я едва успел увернуться. Ты поранила себя в той борьбе — на руке остался шрам. Тот самый шрам, который ты носишь до сих пор.

Я машинально коснулась левой руки. На внутренней стороне предплечья был тонкий белый шрам, о котором я никогда не задумывалась. Я думала, что это след от аварии. Но шрам был старым — гораздо старше, чем полгода.

— Ты врёшь, — сказала я, но в голосе моём уже не было уверенности. — Ты врёшь, чтобы оправдать себя.

— Я хотел бы врать, — сказал он. — Я хотел бы сказать, что это я был чудовищем. Но нет, Аня. Чудовищем была ты. Ты была больна, и я пытался тебя вылечить. Я водил тебя к врачам, я давал тебе лекарства, я пытался помочь тебе. Но ничего не помогало. Ты становилась только хуже. Ты переставала спать, переставала есть, переставала разговаривать. Ты жила в своём мире, и я не мог пробиться к тебе. А потом — авария. Ты решила покончить с собой. Ты специально врезалась в дерево. И ты чуть не погибла.

Я закрыла глаза, и передо мной встали образы. Я видела себя за рулём, видела, как мои руки сжимают руль, видела дерево, которое несётся на меня, и я не пыталась остановиться. Я ждала удара. Я хотела его. И в этом желании не было отчаяния — только пустота. Полная, всепоглощающая пустота.

— Когда ты выжила, — продолжал он, — врачи сказали, что у тебя повреждён гиппокамп. Что твоя память может не восстановиться. Но они также сказали, что психоз ушёл. Что травма, возможно, перезагрузила твой мозг, и ты стала той, кем была до болезни. Я был так счастлив, Аня. Я думал, что ты вернулась ко мне. Но ты не помнила ничего. Ты не помнила болезнь, не помнила попытку убийства, не помнила нашу любовь. Ты была чистым листом. И я сделал выбор.

— Какой выбор? — спросила я, чувствуя, как внутри меня всё рушится.

— Я решил не говорить тебе правду, — сказал он. — Я решил защитить тебя от той боли, которую ты испытала бы, если бы узнала, что ты сделала. Я хотел, чтобы ты была счастлива. Я хотел, чтобы ты жила без этого груза. Я скрыл от тебя, что мы женаты, потому что боялся, что это может спровоцировать рецидив. Я скрыл от тебя твою мать, потому что она напоминала тебе о том, кем ты была. Я делал всё, чтобы сохранить тебя в безопасности, даже если это означало, что я должен быть злодеем в твоих глазах.

Я открыла глаза. Слёзы текли по моим щекам, и я не вытирала их. В комнате было тихо, только моё дыхание и шум дождя за окном. Я смотрела на маму, и её лицо было искажено болью. Она не опровергала его слов. Она плакала.

— Мама, — сказала я, и голос мой был надломлен. — Это правда?

Она не ответила. Она опустила голову и заплакала — тихо, безнадёжно, как человек, который уже давно носит в себе правду, которая убивает её каждый день.

— Я не хотела тебе говорить, — прошептала она. — Я боялась, что ты не выдержишь. Что ты сломаешься. Поэтому я держала это в себе. Прости меня, доченька. Прости меня.

Мир рухнул. Всё, во что я верила, всё, что я думала, — всё оказалось ложью. Я не была жертвой. Я была чудовищем. Я пыталась убить человека, который любил меня.