Ты умрёшь, если вспомнишь меня - Александра Ветрова

Я поднесла телефон к уху и сказала Максиму, и голос мой дрожал, как осенний лист на ветру:

— Я не знаю, что правда, а что нет. Я не знаю, кому верить. Но я знаю, что я хочу вспомнить. Я хочу вспомнить всё. И если это правда, что я сделала, я хочу знать это. Я хочу нести этот груз. Я хочу быть ответственной за свои поступки.

— Ты не готова, — сказал он. — Ты не готова к этому.

— Я решу, готова я или нет, — ответила я. — И если ты правда любишь меня, ты дашь мне время. Ты уедешь отсюда. Ты оставишь меня в покое, пока я не разберусь в себе. Если ты сделаешь это, я обещаю, что приду к тебе. Когда я буду готова, я приду.

На том конце повисла тишина. Затем я услышала, как он вздохнул.

— Я сделаю это, — сказал он. — Я уеду. Но я буду ждать тебя. Я всегда буду ждать тебя, Аня. Сколько бы времени ни прошло.

Он повесил трубку. Я посмотрела в окно — чёрная машина завелась, её фары зажглись, и она медленно отъехала от подъезда, исчезая за поворотом.

Я села на кровать, и слёзы текли по моим щекам, но я не чувствовала боли. Я чувствовала только пустоту. И в этой пустоте, как крошечная искра, зажглась надежда. Я вспомню. Я вспомню всё. И когда я вспомню, я сделаю выбор. Своими руками. Своей головой. Своей жизнью.

Мама подошла ко мне и обняла, и я почувствовала её тепло.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Я всегда любила тебя. И я буду с тобой, что бы ни случилось.

Я обняла её в ответ и закрыла глаза.

Я была готова встретиться со своим прошлым.

Даже если оно разрушит меня.

Глава 10

Сеансы начались на следующий день. Доктор встретил меня в своём кабинете с тем же добрым, но настороженным взглядом, который я заметила в нашу первую встречу. Он не скрывал, что предстоящая работа будет тяжёлой, возможно, даже опасной для моей психики, но я чувствовала, что иного пути нет. Я не могла жить в этой пустоте, в этом вакууме, где моя собственная история была написана чужими руками. Мне нужно было вернуть себя, даже если в этой возвращённой себе я увижу монстра.

Мама сидела в приёмной, сжимая в руках чашку с остывшим кофе, и я знала, что она молится за меня — за то, чтобы я выдержала, за то, чтобы правда не раздавила меня окончательно. Катя приехала с утра и держалась рядом, готовая в любой момент войти и остановить сеанс, если я сорвусь. Я ценила их поддержку, но в тот момент, когда я легла на кушетку и закрыла глаза, я осталась одна — одна со своим прошлым, которое ждало меня в темноте, чтобы выплеснуться наружу.

Доктор начал с дыхательных упражнений, с мягкого гипнотического голоса, который проникал в мой разум, как тёплый свет в тёмную комнату. Он просил меня представить дверь, за которой лежат воспоминания, и медленно открыть её. Я видела эту дверь — старую, деревянную, с потёртой ручкой — и чувствовала, как холод исходит из-за неё, как ветер времени дует в лицо. Я шагнула вперёд, и мир вокруг меня изменился.

Я стояла в нашей квартире — той самой, где мы жили с Максимом до аварии, — и солнце лилось через окно, оставляя на полу золотистые прямоугольники. На кухне играла музыка, та самая мелодия, которую я слышала в его машине, и пахло свежей выпечкой. Я увидела себя — молодую, с длинными волосами, собранными в небрежный пучок, в просторном свитере, который был явно его. Я кружилась по комнате и смеялась, а он стоял в дверях, наблюдая за мной с улыбкой, которая согревала всё вокруг.

— Ты прекрасна, — сказал он, подходя ко мне и обнимая. — Знаешь, как я тебя люблю?

— Знаю, — ответила я, и голос мой был звонким, счастливым. — И я люблю тебя.

Он поцеловал меня, и я чувствовала этот поцелуй — тёплый, нежный, обещающий вечность. Мы были счастливы. Мы были по-настоящему счастливы. И это воспоминание, которое я не помнила, пронзило меня такой острой тоской, что я чуть не открыла глаза, чтобы вырваться из этого видения. Но я осталась. Я хотела видеть больше.

Картинка изменилась. Теперь я стояла в той же комнате, но что-то было не так. Свет стал тусклым, шторы были задёрнуты, и воздух казался тяжёлым, спёртым. Я лежала на диване, укрытая пледом, и смотрела в одну точку, не двигаясь. Мои глаза были пустыми, как у куклы, и я не реагировала на слова Максима, который сидел рядом и держал меня за руку.

— Аня, пожалуйста, — говорил он, и голос его дрожал от отчаяния. — Поговори со мной. Скажи мне, что ты чувствуешь. Я не могу видеть тебя такой.

Я не отвечала. Моё лицо оставалось бесстрастным, и только слёзы текли по щекам, беззвучно, безостановочно, как дождь, который не может остановиться. Я чувствовала эту пустоту внутри себя — она была реальной, она была моей. Я действительно была больна. Я действительно страдала.

Максим обнял меня, и я позволила ему, но мои руки безвольно висели вдоль тела. Я не отвечала на его объятия, и это причиняло ему боль — я видела это по его глазам, которые потускнели, потеряли свой блеск. Он был измотан, истощён, его лицо осунулось от бессонных ночей и постоянной тревоги. Он пытался спасти меня, но я ускользала от него, погружаясь в пучину своего безумия.

Видение снова изменилось, и я оказалась в спальне. Ночь. Лунный свет струился в окно, освещая кровать, на которой я сидела, сжимая в руках нож. Мои руки дрожали, и я смотрела на Максима, который стоял у двери, глядя на меня с ужасом.

— Аня, положи нож, — сказал он, и голос его был спокоен, но я слышала в нём мольбу. — Я не причиню тебе зла. Я никогда не причинял. Пожалуйста.

— Ты лжёшь, — сказала я, и голос мой был чужим — хриплым, искажённым, как у одержимой. — Ты хочешь запереть меня. Ты хочешь контролировать меня. Ты не любишь меня. Ты любишь только мою послушную оболочку.

— Ты ошибаешься, — сказал он, делая шаг вперёд. — Я люблю тебя. Всю тебя. Даже эту часть тебя, которая сейчас хочет причинить мне боль. Ты больна, Аня, но мы справимся. Я помогу тебе.

Я замахнулась ножом, и он отступил,