Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

Под ложечкой проваливается. Дергаюсь к полке, упираюсь в грудь Данилы. Он даже не шелохнулся.

Под ладонью сердце. Жаркое, частое. На секунду забываю про снимок. Помню только, какая у него грудь твёрдая и как пахнет с близка. Отдёргиваюсь, будто обожглась.

— Сначала пиццу.

— Ты больной.

Улыбка пропадает.

— А ты охуела, смотрю.

На кухне открываю коробку. Пицца уже нарезана, нужно только перенести на доску. Беру прихватки, хотя дерево едва теплое. Мне необходимо занять руки, чтобы не вернуться и не ударить его.

И чтобы не вернуться и не прижаться снова.

Когда ставлю еду на стол, незнакомый парень отодвигается, освобождая место возле себя.

— Сюда садись, — парень хлопает по месту рядом с собой.

— Постою. — Я отступаю, не выпуская доску.

— Данила, можно твою помощницу одолжить? — он поворачивается к Звереву, уже смеясь.

Он тянется к моей руке. Я отступаю, задеваю стол коленом. Банка газировки качается, Макс ловит ее.

— Андрей, руки убрал, блядь, — отрезает Данила.

— Что ты сразу? Просто поговорить.

— Я сказал, убрал.

В комнате тихо. Андрей убирает руку, раздраженно усмехается.

— Понял. Твое не трогаем.

Данила ничего не отвечает. Я смотрю на него, жду хотя бы этого ответа. Он берет кусок пиццы и садится в кресло.

«Твоё». Слово садится ниже живота. Мерзко. Тепло. Хочу, чтобы он сказал это вслух мне, не им. Хочу ударить его за то, что промолчал.

— Семенова, сюда.

— Фотографию.

— Сядь сначала.

Указывает на ковер рядом с креслом. Несколько секунд я даже не могу поверить, что правильно поняла.

Ковер у его ног. Если сяду — все увидят, как юбка задерётся на коленях. Если сяду — он будет смотреть сверху. В горле ком. Между бёдер всё равно тянет. От стыда и от него сразу.

— Нет.

— Тогда стой. Мне все равно.

Он берет со стола мою папку, которую я положила у края. Открывает, пролистывает. Внутри подготовленные задачи на сегодня, расписанные по шагам. Я вчера дописывала их после полуночи.

— Раз заниматься не хочешь…

Переворачивает папку. Листы рассыпаются по ковру.

Бросаюсь за листами, юбка натягивается на коленях. Тяну страницу из-под ботинка. Подошва прижимает крепче. Поднимаю глаза. Парень ухмыляется, потом отпускает.

На коленях, перед ними. Ткань натянута. Чувствую взгляды на бёдрах. Хочется закрыться руками. Поднимаю лист и знаю, что Данила смотрит туда же.

— Смотри, сама устроилась, — замечает Макс.

Смех короткий, довольный. Я собираю листы по номерам. На третьем черная полоса от подошвы. Когда поднимаюсь, Данила держит передо мной фотографию. Уже забрал с полки. Я даже не заметила.

— За старание.

Протягиваю руку. Он отдергивает свою.

— А спасибо?

— Спасибо. Отдай, — прошу, сжав руку в воздухе.

— Не так, — он кривит рот, и у меня холодеет затылок.

Он поворачивает кисть костяшками вверх. В другой руке зажат снимок. Я смотрю на его пальцы и понимаю, чего он ждет, раньше, чем произносит.

— Поцелуй. И скажи, что благодарна за работу.

Мне кажется, кто-то сейчас рассмеется иначе. Скажет ему, что хватит. В комнате шестеро парней, и хоть одному должно стать неловко.

Алекс перестает жевать. Отводит глаза. Но не говорит ничего.

— Данила, пожалуйста.

— Что, трудно поблагодарить?

Мама смеется на маленьком снимке. Ветер взъерошил ей волосы. Сегодня утром она положила мне яблоко, которое до сих пор лежит в сумке.

Нагибаюсь. Шею сводит, зубы стукают друг о друга. Касаюсь губами костяшек, и пальцы Данилы дергаются. Отпрядываю, едва удержавшись на ногах.

Кожа солёная, тёплая. Запах его рук. Губы горят в одной точке. В животе обрыв — стыд и что-то ещё, от чего хочется провалиться. Он дёрнулся. Значит, тоже почувствовал. Это не делает легче. Делает хуже: теперь я знаю, что его тело ответило на мой рот.

— Спасибо за работу.

Воздуха хватает на шепот. Нижнюю губу саднит: прокусила изнутри. Только бы не заставил повторить.

Он не заставляет. Вкладывает фотографию в мою ладонь и на секунду сжимает пальцы вместе с ней.

Тепло его ладони поверх снимка. Пульс в пальцах. Хочу вырвать руку. Хочу, чтобы подержал дольше. Выдёргиваю.

Выдергиваю руку. Никто не смеется. Не знаю, отчего это хуже. Стою посреди комнаты и чувствую, как холодеет лицо. Хочется оказаться за дверью, но ноги будто забыли, как ходить.

Губы помнят костяшки. Бельё влажное. В этой комнате, при них. Тошнит от себя.

— Все, расходимся, — говорит Данила.

— Мы только…

— Все нахер вышли.

Парни поднимаются. Макс хлопает его по плечу, что-то шепчет. Данила не отвечает. Андрей проходит мимо меня, даже не посмотрев.

Слышу, как закрывается входная дверь. Кладу фотографию в сумку, глубоко, в карман на молнии. Проверяю, не загнулся ли угол. Только потом достаю телефон.

— Кому пишешь? — спрашивает Данила.

— Твоей матери. Занятие началось с опозданием.

Он смотрит на экран. Я открываю переписку, набираю время. Пальцы трясутся, и скрыть это уже невозможно.

— Ты же получила фотографию, — бросает он, следя за моими пальцами на экране.

Я поднимаю голову. Он стоит совсем рядом, и теперь я вижу, что у него тоже изменилось лицо. Только жалеть его у меня не получается.

Смотрит на мои губы. Знает, где они только что были. Я тоже знаю. Воздух между нами густой.

— Ты правда думаешь, что теперь все нормально?

Он запускает пятерню в волосы, дергает у корней. Смотрит на мои губы и тут же отворачивается.

— Садись. Давай твои задачи.

В течение следующего часа я объясняю материал так, словно разговариваю с пустым креслом. Он отвечает, пишет, один раз ошибается. Я исправляю без комментария. Когда он пытается поймать мой взгляд, смотрю в тетрадь.

Смотрю в тетрадь, а чувствую рот. Костяшки. Его дёрнувшиеся пальцы. Свожу колени под столом. Он замечает. Не комментирует.

Ровно в семь закрываю папку.

У двери Данила достает деньги.

— Купи Ольге Викторовне фруктов. Или что ей нужно.

Купюры остаются между нами.

— Это за что?

— Ни за что. Просто возьми.

— Сегодня я уже слышала про благодарность.

Он резко опускает руку.

— Не все связано с тобой.

— Тогда переведи ей сам. Номер ты можешь спросить. И объясни, от кого.

Он убирает деньги. Я беру сумку, но он заступает дорогу.

— Андрею я бы не позволил тебя тронуть.

Смотрю на его руку. Губы снова жжет, желудок скручивается. Данила замечает, прячет пальцы в кулак.

Та самая рука. Костяшки, которые я целовала при них. Смотрю и вспоминаю тепло кожи. Смотрю и хочу ударить. Смотрю и хочу, чтобы он взял меня за затылок и поцеловал уже нормально — без зрителей, без снимка, без цены. От этой мысли тошнит сильнее, чем от ковра.

— А