Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

— Не делай этого.

— Чего?

Он наклоняется ближе. Я вижу маленький шрам над бровью, помню, как он появился. Данила держит фотографию возле моего плеча. Тянусь к ней, оказываюсь почти вплотную, и он резко отстраняется.

Его дыхание касается щеки. Пахнет жвачкой и им. Живот сжимается сладко и мерзко сразу. Ещё секунда — и я бы коснулась его рта сама. Он отступает раньше, чем я успеваю себя остановить.

— Передумал. Не заслужила.

Прячет снимок в нагрудный карман.

— Я не собиралась тебя целовать.

Вру. Тело собиралось. Спина мокрая, во рту сухо, пульс бьёт в горле.

Он улыбается. Со стороны все выглядело так, как ему нужно.

— В четыре, Семенова.

Проходит мимо библиотекарши, придерживает ей дверь. Она благодарит. Я стою с двумя книгами в руках и не могу произнести ни слова.

На первой паре Лена подсовывает мне половину булочки.

— Попробуй хоть кусочек, — просит Лена, прижав локтем шуршащий пакет.

— Не лезет, — шепчу, но беру булочку: её растерянный взгляд трудно выдержать.

Отламываю кусочек. Во рту сухо, проглотить удается только с водой. Рассказываю про фотографию, тихо, пока преподаватель подключает проектор.

Не рассказываю, что хотела наклониться. Что до сих пор чувствую его взгляд на губах.

— После пары заберём, — Лена тянется к телефону, сердито сдвинув брови.

— Он ушёл. И не потому не отдаёт, что забыл. — Я придерживаю её руку. От этих слов становится ещё стыднее.

Она замолкает. Потом придвигается ближе, прижимается плечом к моему. Я чуть не плачу от этого неловкого, осторожного движения.

На семинаре мы с Леной отвечаем вдвоем. Она переключает слайды, я объясняю расчет. Первые две минуты все идет нормально. Потом в заднем ряду звякает ложка о стакан.

Я сбиваюсь на середине числа.

Снова звенят монеты. Смотрю на формулу, не оборачиваясь. Затылок горит. Знаю каждую букву, а объяснить не могу.

Колени дрожат. Под юбкой холодно и слишком голо после библиотеки, будто все видят, что он смотрел мне в рот.

— Продолжайте, Семенова, — говорит преподаватель.

Лена касается моего локтя.

— Дисперсия, — подсказывает едва слышно.

Я повторяю за ней. В заднем ряду кто-то шепчет: «Сахар не положили».

— Кто сейчас разговаривал? — преподаватель встает.

Тишина. Он проходит к последним столам. Я опускаю взгляд на свои записи. Хочется дождаться звонка, выйти и никогда больше не стоять перед ними.

— Виктория, продолжайте. Я слушаю.

На этот раз дочитываю объяснение с листа. Плохо, деревянно, почти не отрывая глаз. Вопрос о методе задают обычный, но я слышу подвох даже в нем. Отвечаю резко и тут же извиняюсь.

После пары преподаватель задерживает нас.

— Расчет хороший. За него оценку и получите. Но материал вы знаете лучше, чем сегодня рассказали.

Киваю. Он говорит без упрека, а мне все равно хочется оправдаться. Рассказать, что раньше я могла отвечать. Что у меня не всегда трясутся руки.

Лена забирает мой лист, складывает вместе со своими.

— Пойдем. Мы сдали.

В коридоре я останавливаюсь у питьевого фонтанчика. Вода бьет слишком высоко, попадает на блузку. Лена прикрывает меня собой, пока я промокаю мокрое пятно салфеткой. Обе молчим. Кажется, еще одна мелочь, и я сяду прямо на пол.

Мокрое пятно на груди. Думаю, как он посмотрел бы. Злюсь, что думаю.

После занятий куратор показывает мне распечатку удаленного снимка. На ней адрес обведен ручкой. Я узнаю свой почерк в примечании к договору и отвожу глаза.

— Алекс утверждает, что не заметил документы. Зверев говорит, что попросил удалить, как только вы сообщили.

— Попросил. Через несколько часов после публикации.

— Поняла. Первую публикацию тоже оставьте у себя.

Рассказываю про фотографию матери. Краснею на слове «отобрал». Куратор обещает поговорить с Данилой. Но до завтра он успеет придумать что-нибудь ещё.

На выходе звонит Елена Петровна. Я отхожу к окну.

Она получила расчеты, говорила с преподавателем. Проект принят с замечаниями. Это хороший результат после двух занятий.

— Я завтра переведу еще пятьдесят тысяч в счет оплаты, — говорит она. — Остальное пока обещать не могу. Мне нужно понимать, что он не бросит на середине.

Я благодарю. Слишком быстро, будто она может передумать.

— И еще… Данила вчера привел друзей. Часть занятия ушла на них. А потом фотография моих документов оказалась в интернете.

Повисает тишина.

— Какая фотография?

Объясняю. Сначала путаюсь, потом говорю все: чай, насмешки, телефон, адрес. Про утро у библиотеки слова застревают в горле.

Не говорю про «поцелуй меня». Не говорю, что хотела.

— Пришлите мне это, — просит она уже другим голосом. — Я разберусь. Сегодня вы работаете по расписанию. Никаких гостей быть не должно.

После звонка отправляю снимок. Сижу на подоконнике, пока в коридоре не гаснет половина света. Мне впервые за день удается глубоко вдохнуть.

Отправляю реквизиты. Пятьдесят тысяч. В уме прибавляю, вычитаю, снова прибавляю. До операции все еще не хватает.

Еще вчера мне казалось, что рассказать ей невозможно. Придется произнести вслух, как стояла с подносом, как они смеялись, как я осталась. Оказалось, можно говорить коротко. Не объяснять каждую свою слабость. Просто сообщить, что произошло.

Открываю чат с Данилой. Хочу потребовать фотографию. Набираю: «Верни сегодня снимок мамы». Отправляю, пока не передумала.

Он читает. Ответа нет. Смотрю на время. До автобуса двенадцать минут. Успею купить воды и пройти пешком. На улице ветер, я застегиваю пальто до горла. Прохожие не знают моей фамилии. Вот бы так остаться. Можно идти с опущенной головой, не гадая, чей смех раздается за спиной. Можно просто успеть на свой автобус.

Юбка липнет к коленям от ветра. Думаю о четырёх часах. О его рте. О том, что снова войду в дом, где он может попросить ещё раз.

У Зверевых открывает Данила.

— Маме позвонила?

— Она сама позвонила.

— Удобно получилось.

За его плечом слышен смех. Я останавливаюсь.

Он в футболке. Руки голые. Смотрю на костяшки раньше, чем на лицо. Потом заставляю смотреть в глаза.

— Она сказала, гостей не будет.

— А они уже были здесь, когда она позвонила. Мне выгнать людей?

— Да.

Он смотрит на меня с неприятным интересом.

Взгляд скользит по блузке, по юбке. Я чувствую его кожей. Соски снова отзываются. Стыдно стоять в дверях при чужом смехе и знать, что тело его ждёт.

— Проходи. Фотографию забрать хочешь?

В гостиной Макс, Алекс и трое парней. Одного узнаю со вчерашнего вечера. Остальные поворачиваются ко мне сразу, как по команде.

— Пицца на кухне, — говорит Данила. — Принеси, и начнем.

— Принеси сам.

Макс присвистывает. Данила достает фотографию, ставит на каминную полку. Рядом горит толстая свеча. Пламя колышется, когда он убирает руку.