Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

Конечно, замечает. Отпускает поднос не сразу.

Большой палец задевает мой мизинец. Коротко. Намеренно. Искра по руке в живот. Он усмехается уголком рта, как человек, который всё посчитал.

— Вот видишь. Можем же нормально.

— Отойди, горячее.

В гостиной для подноса освобождают середину стола. Ставлю чашки, оставляю свою возле папки и сажусь на край дивана.

Юбка задирается, когда сажусь. Поправляю. Данила смотрит. Не прячется.

— А сахар? — спрашивает незнакомый парень.

Молча приношу сахарницу.

— Ложку тоже можно.

На столе лежит пять ложек.

Я смотрю на него. Он смотрит на Данилу, ожидая разрешения засмеяться. Данила крутит свою ложку за тонкую ручку.

— Передай человеку, Вик.

От короткого «Вик» перехватывает горло. Так он звал меня наедине. Сжимаю ложку, пока узор не впечатывается в палец. Не называй меня так. При них не смей.

Имя садится ниже живота, тёплое и чужое в этой комнате. Между бёдер тянет от одного слога. Ненавижу свой слух.

Кладу ложку возле чужой чашки. Сажусь снова.

— Расскажи о себе, — предлагает Макс.

— Ты со мной второй год учишься.

— Ну, мы же не все знаем. Где живешь, например?

Называю район. Один из незнакомых парней присвистывает.

— Сюда добираться дольше, чем работать.

— Я успеваю.

— А мать чем занимается? — спрашивает Алекс.

Данила поднимает на него глаза.

Я замечаю это движение и почему-то жду, что он остановит. Как остановил камеру. Но Данила отпивает чай.

— Сейчас не работает, — отвечаю, придвигая чашку ближе.

— А отец? — Алекс лениво крутит телефон, не отводя глаз.

— Его нет. — Я смотрю в чай, пока голос не становится ровнее.

— Понятно. Поэтому у нас такая самостоятельная.

Я беру чашку. Держу обеими руками, чтобы не дребезжала о блюдце. В голове крутится: дома осталась мамина каша, я так и не убрала ее в холодильник.

— Денег сколько дают? — спрашивает второй незнакомый парень.

— За статистику или за гостеприимство? — уточняет Макс.

Смеются. Чай обжигает язык. Я проглатываю, не почувствовав вкуса.

— Данила, достань проект.

— Мы отдыхаем.

— Я работаю. У тебя в расчете два спорных места. Преподаватель наверняка отметил.

Он смотрит на меня долго. Затем тянется к лежащей на кресле папке и бросает ее на стол. На первой странице действительно две красные пометки.

— После гостей.

— Хорошо. Я пока посмотрю.

Переворачиваю лист, достаю карандаш. Зачеркиваю ошибку, которую вчера показывала трижды. Вокруг продолжается разговор, но теперь я могу смотреть в бумагу.

Макс кладет телефон поверх расчетов.

— Ты чего такая деловая? Мы общаемся.

Я передвигаю его телефон обратно.

— А я отвечаю на вопрос, за что мне платят.

Кто-то коротко хмыкает. У Макса дергается щека. Данила откидывается в кресле и больше не просит меня ничего принести.

Один из незнакомых парней достает мелочь и кладет возле моей чашки.

— За чай. Без обид.

Я смотрю на монеты. Их три. Одна крутится, пока он придерживает ее ногтем.

— Забери, — выговариваю, глядя на его пальцы.

— Что, мало? — он толкает монету ко мне, явно довольный тишиной.

Макс наклоняется посмотреть, сколько там. Алекс смеется в ладонь. Данила переводит взгляд на деньги, потом на меня. Ждет. Пальцы сводит.

Сумка рядом, до двери несколько шагов. Если уйду, первым делом придётся позвонить Елене Петровне. Представляю, как буду подбирать слова, объяснять, почему не закончила занятие, и остаюсь сидеть.

Пододвигаю блюдце к парню. Чашка звякает.

— Раз платишь за обслуживание, начинай с того, чтобы научиться разговаривать.

— Да пошутили же.

— Я тоже. Смешно?

Он собирает монеты, прячет в карман. Я делаю вид, что ищу ластик, потому что смотреть на них больше не могу. Под столом колено трясется так сильно, что приходится прижать его ладонью.

Данила опускает глаза.

Пусть отвернется.

Гости уходят через час. Я слышу, как в прихожей один спрашивает, всегда ли у Зверева такие занятия. Ответ тонет в хлопке двери.

Собираю чашки. Свою почти не тронула.

— Хорошо себя вела, — говорит Данила за спиной.

Голос у самого затылка. Мурашки вниз по шее. Хочется обернуться и ударить. Хочется, чтобы прижался грудью.

Ставлю поднос обратно.

— Тебе понравилось сидеть и смотреть? — спрашиваю, не выпуская поднос. Ручка режет ладонь, но отпустить страшно: пальцы сразу задрожат.

Он молчит, и я впервые за весь день позволяю себе повернуться к нему всем телом.

Смотрю на рот. На открытый ворот. На то, как рубашка обтягивает плечи. Он смотрит в ответ — ниже лица. Оба знаем.

— Моя мать тебе когда-то ужин разогревала. Помнишь? Или это тоже было обслуживание?

Лицо меняется сразу. Я вижу, как у него напрягается челюсть.

— Не лезь, блядь, туда.

— Почему? Сегодня ты разрешил расспрашивать о моей семье кому попало.

— Ты сама сюда пришла.

— Репетитором! — выкрикиваю, ударив чашкой о блюдце.

На последнем слоге голос дает петуха. Я стискиваю челюсти, но подбородок дрожит. Данила смотрит на него. Видит, сука. Все видит.

Смотрит на дрожащий рот так, будто сейчас закроет его своим. Я вижу это и не отступаю.

— Что я тебе сделала, Данила?

Он отводит взгляд к окну. Несколько секунд мне кажется, что сейчас ответит. По-настоящему, без ухмылки.

— Не надо изображать, что не знаешь.

— Я не знаю.

— Зато считать умеешь. Сколько тебе еще осталось получить?

Я хватаю ручку подноса. Он придерживает другую сторону, не дает поднять.

Пальцы сталкиваются на горячем фарфоре. Жар снова вниз. Не отпускаю первой.

— Завтра будь повежливее. И надень что-нибудь приличное.

— Моя одежда тебя не касается.

— Здесь все меня касается.

Слово «всё» тяжёлое. Смотрит на свитер, на бёдра. Я чувствую взгляд как ладонь. Хочется закрыться. Хочется, чтобы потрогал уже и перестал говорить загадками.

Отпускает. Чашки ударяются друг о друга, я едва удерживаю поднос.

На кухне долго держу руки под водой. Сначала слишком горячей, потом холодной. На пальце красная полоска от ручки подноса.

У окна фотография Данилы с матерью. Обнимает её, щурится от солнца. Наклоняюсь ближе. Таким его видят сегодняшние гости.

За дверью слышатся шаги. Я поспешно вытираю руки, отворачиваюсь к раковине.

— Ты закончила? — спрашивает Данила.

— Сейчас.

В тёмном стекле видно его плечо. Вчера ещё хотела спросить про ту ночь. Теперь боюсь: и это перескажет друзьям.

— Вик.

Оборачиваюсь слишком быстро. Надеюсь раньше, чем успеваю себя остановить.

Имя снова бьёт в живот. Грудь поднимается слишком заметно. Он это видит.

Он протягивает забытую в гостиной чашку.

— Эту тоже.

Чашку беру, блюдце ударяется о раковину. Вот зачем обернулась? Он всего посуду принёс, а я готова улыбаться, вперёд подалась, дура.

Пальцы задевают его. Снова искра. Вода шумит, и я почти не слышу, как сглатываю.

Смотрю на воду. Только позвал — и я забыла,