Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

Потом пишу Лене: «Я дома».

Ответ приходит сразу: «Я ждала».

Я перечитываю эти два слова, пока телефон не гаснет.

Через минуту экран загорается снова. Алекс отметил меня в студенческом канале. На снимке пять чашек и моя раскрытая папка. Подпись: «Подготовка к экзаменам. Полный пансион».

Лица нет. Всем и так понятно.

Сохраняю фотографию. Приближаю край стола.

На листе под чашкой видна моя фамилия. И вторая страница договора, которую я доставала показать время занятий.

Та самая страница, где указан мой домашний адрес.

Кладу телефон экраном вниз. Под одеялом снова слишком тепло. Сжимаю подушку, сжимаю бёдра, злюсь на себя так же, как утром. Он сегодня меня унизил при всех. А я всё равно помню, как его палец задел мой на подносе, и как от этого повело.

Глава 4

Я просыпаюсь раньше будильника и первым делом проверяю телефон.

Девятнадцать сообщений за ночь, охренеть. Один сфоткал деньги: хватит за час? Другому интереснее за конспекты. Открываю его профиль, хотя не собиралась ничего отвечать. Кажется, этот постоянно со мной здоровается в столовой.

Среда, два дня прошло. Я ещё в понедельник радовалась работе, маме обещала купить продуктов, а теперь сижу под одеялом, блокирую номера. Телефон прикрываю зачем-то, словно она может прочитать с кухни.

Под одеялом жарко. После вчерашнего вечера тело не выключилось: помнит его взгляд на договоре, пальцы над листом, как сказал «Семенова». Сжимаю телефон крепче. Не сейчас.

Сохраняю сообщения. Куратор просила ничего не удалять. Потом отключаю уведомления от незнакомых номеров. Пальцы слушаются плохо, дважды нажимаю не туда.

Из кухни доносится звон ложки.

Мама сидит перед остывшей кашей. На столе лежит вчерашнее заключение. Она прикрывает его салфеткой, когда я вхожу.

— Я уже видела, мам, — говорю, останавливая её руку.

— Это рекомендации, Викуль. — Мама не поднимает глаз.

— Врач дал две недели. — У меня перехватывает голос, и мама наконец смотрит на меня.

Она поправляет салфетку. Будто от этого срок станет длиннее.

Я наливаю ей воды, придвигаю таблетки. Пятьдесят тысяч аванса почти разошлись на обследования, лекарства и накопившиеся счета. Остальные деньги по договору положены после пересдач. Через два месяца.

Вчера ночью я написала Елене Петровне. Объяснила про операцию, попросила изменить порядок выплат, предложила дополнительные занятия. Ответ пришел утром: «Сегодня в разъездах. Завтра поговорим. Если Данила занимается, что-нибудь придумаем».

Если Данила занимается.

Его имя в сообщении матери бьёт ниже груди. Глупо. Даже здесь.

— Хорошо, что нашлась эта работа, — говорит мама.

Я киваю и начинаю мыть чистую чашку.

На выходе беру термос. В нем мой чай. Пакетик на поллитра, чтобы не покупать в университете.

В автобусе перечитываю сообщение Елены Петровны. До завтра нужно удержаться. Провести сегодняшнее занятие, показать выполненный проект. Дальше я смогу попросить другую схему оплаты, возможно, заниматься в библиотеке.

Планы получаются аккуратными, пока я не выхожу у факультета.

На стеклянной двери висит листок.

Сначала вижу знакомый серый свитер. Потом собственную руку с папкой. Кадр со вчерашнего видео обрезан так, что кажется, будто я тянусь к Даниле.

Живот холодеет. Потом — против воли — тепло: на фотографии я рядом с ним, почти касается плечо. Стыдно, что замечаю это раньше текста.

Под фотографией крупно: «ПЕРСОНАЛЬНЫЕ КОНСУЛЬТАЦИИ. ОБСЛУЖИВАНИЕ ВКЛЮЧЕНО».

Внизу мой номер из учебного чата.

Рядом стоят две первокурсницы. Одна узнает меня, опускает глаза. Вторая продолжает смотреть, пока я отдираю скотч. Бумага рвется пополам. Кусок с лицом остается на стекле.

— Подожди.

Лена возникает рядом, фотографирует объявление и помогает снять остатки. Я мну их в кулаке.

— Не выбрасывай, — тихо говорит она.

Разжимаю пальцы. На ладони размокший клочок с моим номером.

В холле пахнет кофе. У стенда стоят Данила, Макс и Алекс. Все трое смотрят на нас. Макс улыбается первым.

Смотрю на него раньше, чем решаю. Чёрная рубашка, открытые запястья. Вчера эти руки были над моим договором. Сегодня хочется и ударить, и чтобы он подошёл один.

— Реклама работает? Клиентов прибавилось?

Лена делает шаг к нему, но я удерживаю ее за рукав.

— Это вы повесили?

— А что, нельзя? — спрашивает Алекс. — Предпринимателей надо поддерживать.

Данила молчит. Черная рубашка, закатанные рукава, часы, которые я вчера видела над своим договором. Он выспался. А у меня за глазами пульсирует, словно туда вкрутили два раскаленных шурупа.

Его взгляд опускается на термос.

Потом ниже — на грудь под свитером, на сумку у бедра. Я чувствую этот взгляд кожей. Соски отзываются от холода холла и от него сразу. Прижимаю термос плотнее, будто это поможет.

— Кофе принесла? — он усмехается так, что у меня сводит зубы.

— Мой чай, — отрезаю, прижав термос к себе.

Он протягивает руку. Я убираю термос в сумку и застегиваю молнию.

Помню эти пальцы в зелёнке: мама обрабатывала ему разбитые костяшки, я держала блюдце. Теперь он ждёт, когда отдам свою вещь.

Помню и другое: как эти же пальцы гладили край стола, пока я смотрела на его рот. Как хотелось, чтобы он коснулся не бумаги.

— Охуеть. Зажала, Семенова?

— Купи себе, — отвечаю, удерживая подбородок ровно.

Макс присвистывает. Данила опускает руку, почти не изменившись в лице.

— Увидимся в четыре. Не опаздывай. У меня сегодня гости.

— У тебя занятие.

— Вот и обсудим.

Лена тянет к лестнице, сзади орут про чаевые. Прибавляю шаг, дёргаю задравшийся свитер. Да отцепись ты уже от этой чёртовой сумки, я сейчас порву всё.

Свитер задрался на пояснице. Чувствую холод и чужие взгляды. Поправляю, злясь, что думаю, видел ли он полоску кожи.

Лена даёт влажную салфетку у аудитории. Смотрю на пальцы: краска с объявления осталась, вот грязь-то откуда.

— Давай вместе к куратору, — предлагает она.

— У неё приём после второй, — отвечаю, не справляясь с застёжкой сумки.

— Подожду с тобой. — Лена осторожно забирает у меня молнию.

Я хочу сказать спасибо, но губы начинают дрожать. Отворачиваюсь к окну и тру большой палец, хотя он уже чистый.

На паре мое место занято чужой сумкой. Хозяйка смотрит на меня и медленно переставляет ее на колени.

— Садись. Или тебе теперь только первый ряд подходит?

Не отвечаю. Достаю тетрадь, открываю вчерашние расчеты. На полях чужой ручкой нарисована чашка с моими инициалами. Тетрадь я оставляла на столе всего на минуту.

Лена наклоняется, видит рисунок.

— Вы совсем охренели?

— Что опять? Просто кофе нарисован. Уже нельзя?

Преподаватель просит тишины. Девушка послушно поворачивается к доске. Я обвожу чашку прямоугольником и пишу рядом формулу. Другого места для записи на этой