Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

— Охуеть. Зажала, Семенова?

— Купи себе, — отвечаю, удерживая подбородок ровно.

Макс присвистывает. Данила опускает руку, почти не изменившись в лице.

Только глаза. Он смотрит на мой рот, когда я говорю «купи себе». Смотрит так, как в понедельник у стола. У меня сразу горят губы, хотя он их не трогал.

— Увидимся в четыре. Не опаздывай. У меня сегодня гости.

— У тебя занятие.

— Вот и обсудим.

Лена тянет к лестнице, сзади орут про чаевые. Прибавляю шаг, дёргаю задравшийся свитер. Да отцепись ты уже от этой чёртовой сумки, я сейчас порву всё.

Свитер задрался на пояснице. Холодный воздух лижет кожу. Представляю, что он видел полоску спины, и от этой мысли по позвоночнику идёт противная, сладкая дрожь. Дёргаю край вниз до боли в пальцах.

Лена даёт влажную салфетку у аудитории. Смотрю на пальцы: краска с объявления осталась, вот грязь-то откуда.

— Давай вместе к куратору, — предлагает она.

— У неё приём после второй, — отвечаю, не справляясь с застёжкой сумки.

— Подожду с тобой. — Лена осторожно забирает у меня молнию.

Я хочу сказать спасибо, но губы начинают дрожать. Отворачиваюсь к окну и тру большой палец, хотя он уже чистый.

На паре мое место занято чужой сумкой. Хозяйка смотрит на меня и медленно переставляет ее на колени.

— Садись. Или тебе теперь только первый ряд подходит?

Не отвечаю. Достаю тетрадь, открываю вчерашние расчеты. На полях чужой ручкой нарисована чашка с моими инициалами. Тетрадь я оставляла на столе всего на минуту.

Лена наклоняется, видит рисунок.

— Вы совсем охренели?

— Что опять? Просто кофе нарисован. Уже нельзя?

Преподаватель просит тишины. Девушка послушно поворачивается к доске. Я обвожу чашку прямоугольником и пишу рядом формулу. Другого места для записи на этой странице почти нет.

Под столом сводит бёдра. Не от страха даже. От того, что весь корпус уже решил, кто я такая, а тело всё равно помнит, как Данила в понедельник смотрел на вырез. Стыдно до тошноты. И всё равно тепло там, где не должно быть тепло на паре статистики.

На перемене мы идем к куратору. Она смотрит фотографии. На третьей сдвигает брови, придвигает мне лист. Нужно назвать тех, кого видела сама. Вывожу «Зверев», и ручка протыкает бумагу. Сжимаю зубы. Лена касается моего локтя. Куратор отодвигает дырявый лист, молча дает новый.

— Зверева и остальных вызову сегодня. По анонимному каналу придется выяснять отдельно. Если будет что-то еще, сообщайте сразу.

— А до этого мне куда идти? — вырывается у меня.

Она поднимает глаза.

— На занятия, Виктория. Пропускать из-за них вы не должны.

Киваю. Она права, наверное. Только обратно по коридору все равно идти мне.

Возле столовой Данила перехватывает меня без друзей.

— Довольна?

Я крепче прижимаю папку.

Папка упирается в грудь, и я вдруг остро чувствую, как ткань свитера трётся о кожу. Он стоит близко. Пахнет тем же, чем пахла его комната: дорогим гелем и чем-то горьким. Хочется шагнуть назад. Хочется шагнуть вперёд. Делаю ни то ни другое.

— Ты про заявление? — спрашиваю, чувствуя, как папка упирается в рёбра.

— Ты понимаешь, что делаешь? — Данила понижает голос.

Голос садится — низкий, знакомый, тот самый, от которого в понедельник у меня пересохло во рту. Сейчас снова. Сглатываю. Вижу, как его взгляд дёргается к моему горлу.

— Сохраняю то, что делаете вы, — отвечаю, едва разлепив губы.

Он открывает дверь пустой аудитории, кивает внутрь. Я остаюсь на пороге.

— Здесь говори.

Данила смотрит в коридор. Мимо проходит преподавательница с кипой работ. Он ждет, пока она скроется за поворотом.

— Сегодня придут парни. Посидим час, потом позанимаемся. Поможешь с чаем.

— Я на это не соглашалась, — перебиваю, пока хватает воздуха.

— Рот закрой. Дослушай. — У него дёргается щека.

«Рот закрой» бьёт ниже пояса совсем не так, как должно. Злость вспыхивает первой. Под ней — короткое, постыдное сжатие. Я прикусываю внутреннюю сторону губы, чтобы не выдать ни то ни другое.

— Услышала достаточно. — Я задираю подбородок, хотя хочется отступить.

Он придвигается, и я отступаю к дверному косяку. Злюсь на себя за этот шаг. Теперь получается, будто он загнал меня, хотя коридор свободен.

Тепло его груди почти касается свитера. Я чувствую это кожей раньше, чем глазами. Он выше. От него жарко. Если вдохнуть глубже, грудь коснётся рубашки. Не вдыхаю. Между ног пульсирует глупо и молодо, как тогда, у реки, когда ему было столько же, сколько сейчас мне, и я ещё не умела врать себе.

— Мать спросила, как идут занятия, — говорит Данила. — Что ей ответить?

У него загнулся воротник. Смотрю и злюсь: даже сейчас руки помнят, как поправляли его перед школьной фотографией. Данила тогда фыркал, но терпел. Можно было трогать его, просто так.

Хочется вернуть того мальчишку хотя бы на минуту. Спросить, куда он делся.

Хочется поправить воротник. Пальцы зудят. Если коснусь шеи, он почувствует, что у меня холодные руки и горячее всё остальное. Сжимаю папку вместо его воротника.

— Правду, — говорю я. — Проект ты сегодня сдал?

— Сдал, — отвечает Данила, дёрнув манжету. — Но ты отвлекаешься. Жалобы пишешь. Со мной споришь.

— Это не мешает тебе учиться, — выговариваю, подавив дрожь в голосе.

Он произносит это без нажима. Ему даже повышать голос не нужно. У меня в телефоне сообщение его матери, у мамы на столе заключение врача. Он знает, на какую чашу весов положить один несчастный поднос.

Когда он говорит «не мешает», смотрит не в глаза. Смотрит на рот. Потом на то, как поднимается свитер на вдохе. Я чувствую соски — глупо, остро, сквозь бельё. Хочется скрестить руки. Не скрещиваю: это будет ещё заметнее.

— В четыре, — повторяет он. — Чай с лимоном. Ты же умеешь.

Весь остаток дня я мысленно отказываюсь. Придумываю короткие, убийственные ответы. В одном из них разворачиваюсь и ухожу, а он бежит следом.

В другом — он догоняет, хватает за запястье, прижимает к стене за аудиторией. Этот вариант я обрываю сразу. Потому что в нём я не бью его. В нём я поднимаю лицо.

После последней пары звоню маме с пустой лестницы. Она отвечает не сразу. Я успеваю спуститься на пролет, подняться обратно и представить такое, что к моменту ответа уже почти не дышу.

— Телефон в комнате оставила, — объясняет она. — Чего ты испугалась?

— Ничего. Обедала?

— Сейчас собираюсь. Ты когда будешь?

— После семи.

Она рассказывает про соседку, которая принесла яблоки. Я слушаю, прижав лоб к