Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

до всей этой дряни. Платье до талии, колени в стороны. Вхожу сразу, без подготовки: в злости мне не нужен её комфорт, нужен только звук, с которым она выгибается и вцепляется в простыню. Грудь качается. Накрываю ладонью, мну, смотрю, как пальцы пропадают. Шепчу в шею про двести тысяч и про то, за что якобы платят, а сам двигаюсь жёстче, потому что даже здесь, у себя в башке, она не уходит.

Рука уже скользкая. Дышу сквозь зубы. Бедро сводит так, что пяткой упираюсь в матрас, иначе сваливаюсь набок.

Представляю, как она кончает против себя — сжимается, кусает губу и смотрит тем же взглядом, каким смотрела на детский снимок. Кончаю следом, грязно, зло, звук глушу подушкой, чтобы мать внизу не услышала. Потом сижу и смотрю, что осталось: ладонь, живот, черновик, где она дважды подчеркнула мой ответ.

Потолок белый и пустой. Член ещё подёргивается. В комнате пахнет её шампунем, которого уже нет, и мной.

Завтра она снова сядет напротив — в том платье или в другом, без разницы. И я снова буду смотреть на рот и на грудь и делать вид, что мне нужна дисперсия.

Вытираюсь футболкой. Телефон лежит на одеяле. Максу сообщение уже ушло, его не вернуть.

«Завтра перед первой парой познакомлю вас поближе».

Фраза теперь ещё гаже. Потому что я только что кончил на неё у себя в голове и всё равно хочу ещё.

Глава 3

Я просыпаюсь раньше будильника и первым делом проверяю телефон.

Девятнадцать сообщений за ночь, охренеть. Один сфоткал деньги: хватит за час? Другому интереснее за конспекты. Открываю его профиль, хотя не собиралась ничего отвечать. Кажется, этот постоянно со мной здоровается в столовой.

Среда, два дня прошло. Я ещё в понедельник радовалась работе, маме обещала купить продуктов, а теперь сижу под одеялом, блокирую номера. Телефон прикрываю зачем-то, словно она может прочитать с кухни.

Под одеялом тепло, и это злит отдельно. Ночью снился не универ и не объявления. Снилось, как он в понедельник стоял слишком близко и смотрел на рот. Как чёрное платье тогда натянулось, когда я наклонялась к столу, и как его взгляд упал ниже, чем должен. Просыпаюсь с пульсом в горле и с глупой, стыдной тяжестью между ног, будто тело не в курсе, что этот человек выставил меня на посмешище.

Сжимаю бёдра. Не помогает. Только становится заметнее, что я мокрая. Двадцать лет, а веду себя как в девятом классе, когда он впервые взял меня за руку и я всю ночь не могла уснуть. Ненавижу, что память тела длиннее памяти головы.

Сохраняю сообщения. Куратор просила ничего не удалять. Потом отключаю уведомления от незнакомых номеров. Пальцы слушаются плохо, дважды нажимаю не туда.

Из кухни доносится звон ложки.

Мама сидит перед остывшей кашей. На столе лежит вчерашнее заключение. Она прикрывает его салфеткой, когда я вхожу.

— Я уже видела, мам, — говорю, останавливая её руку.

— Это рекомендации, Викуль. — Мама не поднимает глаз.

— Врач дал две недели. — У меня перехватывает голос, и мама наконец смотрит на меня.

Она поправляет салфетку. Будто от этого срок станет длиннее.

Я наливаю ей воды, придвигаю таблетки. Пятьдесят тысяч аванса почти разошлись на обследования, лекарства и накопившиеся счета. Остальные деньги по договору положены после пересдач. Через два месяца.

Вчера ночью я написала Елене Петровне. Объяснила про операцию, попросила изменить порядок выплат, предложила дополнительные занятия. Ответ пришел утром: «Сегодня в разъездах. Завтра поговорим. Если Данила занимается, что-нибудь придумаем».

Если Данила занимается.

— Хорошо, что нашлась эта работа, — говорит мама.

Я киваю и начинаю мыть чистую чашку.

На выходе беру термос. В нем мой чай. Пакетик на поллитра, чтобы не покупать в университете.

В зеркале в прихожей серый свитер кажется слишком плотным на груди. Соски всё ещё чувствительные после сна. Надеваю куртку поверх, будто это что-то скроет. Ничего не скроет. Просто не хочу, чтобы кто-то смотрел туда, куда в понедельник смотрел он.

В автобусе перечитываю сообщение Елены Петровны. До завтра нужно удержаться. Провести сегодняшнее занятие, показать выполненный проект. Дальше я смогу попросить другую схему оплаты, возможно, заниматься в библиотеке.

Планы получаются аккуратными, пока я не выхожу у факультета.

На стеклянной двери висит листок.

Сначала вижу знакомый серый свитер. Потом собственную руку с папкой. Кадр со вчерашнего видео обрезан так, что кажется, будто я тянусь к Даниле.

Под фотографией крупно: «ПЕРСОНАЛЬНЫЕ КОНСУЛЬТАЦИИ. ОБСЛУЖИВАНИЕ ВКЛЮЧЕНО».

Внизу мой номер из учебного чата.

Рядом стоят две первокурсницы. Одна узнает меня, опускает глаза. Вторая продолжает смотреть, пока я отдираю скотч. Бумага рвется пополам. Кусок с лицом остается на стекле.

Жар поднимается от шеи к ушам так быстро, что щиплет глаза. Не от холода. От того, что на фотографии моя рука рядом с ним выглядит как приглашение. Как будто я сама подставила шею.

— Подожди.

Лена возникает рядом, фотографирует объявление и помогает снять остатки. Я мну их в кулаке.

— Не выбрасывай, — тихо говорит она.

Разжимаю пальцы. На ладони размокший клочок с моим номером.

В холле пахнет кофе. У стенда стоят Данила, Макс и Алекс. Все трое смотрят на нас. Макс улыбается первым.

— Реклама работает? Клиентов прибавилось?

Лена делает шаг к нему, но я удерживаю ее за рукав.

— Это вы повесили?

— А что, нельзя? — спрашивает Алекс. — Предпринимателей надо поддерживать.

Данила молчит. Черная рубашка, закатанные рукава, часы, которые я вчера видела над своим договором. Он выспался. А у меня за глазами пульсирует, словно туда вкрутили два раскаленных шурупа.

Рубашка сидит на нём так, что видно плечи. Вены на запястьях, где ткань завернута. Адамово яблоко двигается, когда он сглатывает. Я смотрю на это и сразу ненавижу себя: после объявления на двери у меня всё равно тянет низ живота только от того, как он стоит. Как будто понедельник не закончился. Как будто моё тело помнит его запах в той комнате лучше, чем текст листовки.

Его взгляд опускается на термос. Потом — ниже, на свитер, на то, как я прижимаю сумку к груди. Секунда. Но я её ловлю. И глупо, по-девчачьи, сжимаюсь внутри.

— Кофе принесла? — он усмехается так, что у меня сводит зубы.

— Мой чай, — отрезаю, прижав термос к себе.

Он протягивает руку. Я убираю термос в сумку и застегиваю молнию.

Помню эти пальцы в зелёнке: мама обрабатывала ему разбитые костяшки, я держала блюдце. Теперь он ждёт, когда отдам свою вещь.

Пальцы длинные. Костяшки зажили. Если отдам термос,