Порочные намерения - Джей Ти Гайссингер

— Ты в порядке? — шепчу я ей в волосы.

Ангелина лежит на мне сверху, используя мое тело как подушку, ее голова уткнулась мне в шею. Она удовлетворенно вздыхает, кивает и прижимается ближе.

Последние десять минут я запускал пальцы в ее волосы, гладил руками ее кожу, запоминая каждый изгиб и плоскость ее тела, которые были в пределах досягаемости. Она такая приятная на ощупь: теплая, мягкая и женственная. Я бы хотел, чтобы она оставалась такой всегда.

— Кто знал, что мистер Хэппи окажется таким потрясающим негодяем? — сонно говорит Ангелина.

Я корчу гримасу.

— Мистер Хэппи? — с отвращением повторяю я.

— Да. Потому что ты такой сияющий, идеальный Золотой мальчик. Всегда улыбаешься, как будто тебе на все наплевать.

Она говорит обо мне так, будто я золотистый ретривер. Не знаю, смеяться мне или обижаться.

— Прости, Ангел, но, во-первых, мистер Хэппи — это то, как некоторые парни называют свой член. А во-вторых, это был не секс по принуждению. Это было…

Прежде чем я успеваю придумать что-нибудь, что могло бы точно описать сексуальную гимнастику, которой мы только что занимались, Ангелина прерывает меня.

— У парней есть названия для членов?

— Конечно. Ты же не думаешь, что мы оставим нашу самую ценную часть тела анонимной, не так ли?

Она поднимает голову и смотрит на меня. Ее глаза полны нежности.

— Должно быть, это американская черта, — говорит она, целуя меня в подбородок. — Вы все насмотрелись фильмов с Арнольдом Шварценеггером.

Я убираю прядь волос с ее щеки.

— От имени Арнольда Шварценеггера заявляю, что я оскорблен. Он ни разу не назвал свой член в фильме.

— Значит ты, очевидно, видел их все.

— Я не понимаю, какая связь между этими двумя вещами.

Ангелина улыбается.

— Это потому, что ты мужчина.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что у женщин нет названий для того, о чем нельзя говорить?

Она смеется, сотрясая нас и кровать.

— То, о чем нельзя говорить? Ты что, начитался викторианских романов?

Я поджимаю губы, изображая чопорную библиотекаршу.

— Я также увлекаюсь вышивкой и декупажем, дорогая.

— Конечно, — говорит она. — В перерывах между тренировками по стрельбе и установкой устройств безопасности в гостиничном номере.

— Я думал, мы решили не говорить о работе, Ангел, — бормочу я. Когда она испускает вздох, который звучит почти с сожалением, я добавляю: — Если только ты не готова рассказать мне, чем на самом деле зарабатываешь на жизнь.

— Mon Dieu, — бормочет она. — Не мог бы ты, пожалуйста, перестать быть таким наблюдательным?

Я усмехаюсь.

— Не будь милым и не будь наблюдательным. Тебе нужен бестолковый придурок, верно?

— С ним, как правило, намного легче обращаться, — ворчит она.

— Но он гораздо скучнее.

— И менее опасен.

Это заставляет меня замолчать. Когда я заговариваю, мой голос звучит хрипло.

— Я тебе ни в коем случае не угрожаю.

Ангелина поворачивает лицо к моей шее.

— Глупый мужчина, — шепчет она. — Ты самое опасное существо, с которым я сталкивалась за последние годы. А может, и за всю жизнь.

В груди нарастает давление. По телу разливается тепло. Я закрываю глаза и вдыхаю аромат ее волос, потому что могу, потому что она лежит обнаженная в моих объятиях, возможно, более обнаженная, чем с кем-либо другим.

Я чувствую себя привилегированным. И хочу большего.

— Значит, когда я навещу тебя в Париже…

Она тихо смеется.

— Ты невероятно упрямый.

— Как я уже говорил, когда я приеду к тебе в Париж, первое место, куда я хочу тебя отвести, — это бистро на улице Вертбуа с обветшалым декором XIX века, невероятно высокомерными официантами и неприлично огромными порциями, которые нельзя делить.

— L'Ami Louis, — говорит Ангелина, кивая. — Мне нравится это место. Утка-конфи может заставить тебя плакать10.

Я улыбаюсь, глядя в потолок. По тем же причинам, по которым я не верю, что она журналистка, я не верю, что она живет в Париже, но только тот, кто провел в этом городе много времени, мог бы так точно описать его. И ее парижский акцент, который проскальзывает лишь изредка.

Особенно когда выкрикивает мое имя, кончая.

Когда мой член возбуждается при этой мысли, Ангелина смеется.

— Ты в последнее время ел много устриц?

— Хмм? — Я отвлекся, поглаживая руками ее спину. Ее кожа гладкая, как стекло.

— Неважно. — Она резко меняет тему. — Мне интересно узнать о девушке, которая была с тобой у бассейна. Хуанита.

Я наклоняю голову на подушку, но не вижу выражения ее лица.

— А что насчет нее?

После долгого молчания она отвечает.

— Она напоминает мне кое-кого, кого я когда-то знала.

Я жду, но Ангелина молчит, и я решаю, что ничего не теряю, рассказывая ей историю Хуаниты. И, судя по странному тону в ее голосе, я мог бы получить какую-то ценную информацию.

— Она соседка Табби. Младшая из семи детей, которые до сих пор живут с родителями. Мать постоянно работает, отца нет. Табби как бы взяла ее под свод крыло. Хочешь верь, хочешь нет, но у них много общего.

— Потому что они оба вундеркинды.

Мое внутреннее чутье напрягается.

— Да… Но откуда ты могла это знать? Ты разговаривала с Табби всего около часа и даже не познакомилась с Хуанитой.

— Мне и не нужно было. Гении всегда излучают некую мрачность. Они не вписываются в систему, они знают, что не вписываются, и то, что они являются аутсайдерами по отношению к остальной части человечества, формирует их таким образом, что обычные люди не могут этого понять. Если знать, что искать, то всегда можно это увидеть.

Теперь я очарован.

— Каким образом?

Ангелина колеблется, размышляя.

— В основном это видно по глазам. Даже когда гении прямо перед тобой, кажется, что они далеко. Но еще возникает странное ощущение, что они… — Она пытается подобрать слово. — Другие. Почти как инопланетяне. Это заметно во всем, что они делают. Как только ты привыкаешь к этому, уже невозможно ошибиться. — Она тихо смеется. — Например, когда ты знаешь, что кто-то — убийца.

Теперь моя интуиция сходит с ума.

— Да неужели, — протягиваю я, стараясь говорить непринужденно. — Ты что, многих убийц повидала, Ангел?

Из-за того, что наши груди прижаты друг к другу, я чувствую, как ее сердцебиение удваивается в течение двух секунд.

Бинго.

Одним плавным движением я переворачиваю ее, перекидываю ногу через ее тело и беру ее лицо в ладони.

— Я обещал, что мы не будем говорить о работе сегодня, и я собираюсь сдержать свое слово. Но завтра будет другая история. Как только взойдет солнце, все ставки