Отравленная для дракона - Кристина Юрьевна Юраш

А это больнее. Гораздо больнее.

«Если ты не согласишься начать все сначала, я убью тебя!», — звенел в голове голос в подъезде. — «И я не шучу!».

Меня затошнило от нервов.

— А теперь, мадам, всего хорошего! — послышались голоса. Они вышли так же тихо, как и зашли, оставив меня дрожащей от ужаса в кресле.

Прошло полчаса. Или час. Или вся оставшаяся жизнь.

Ноги не слушались. Но не от страха.

От осознания: если я встану — мне придётся бежать. А бежать не от мужа. Не от бандитов.

От себя. От той, кто верила, что честность строит мосты… а не роет ямы под ногами.

И в этот момент, впервые за всё время, мне захотелось вернуться в тот день, в тот сад.

К тому, кто сказал: «Уезжай со мной!».

Потому что лучше стать чьей-то игрушкой, чем оставаться ничьей. Наверное. Хотя гордость протестовала. Но я понимала, что тогда судьба предложила мне выбор. И я, которая считала себя хорошей женой, хорошим человеком, не склонным к авантюрам, выбрала не то.

«Кто его знает, а вдруг это было бы хуже?», — спорил в голове упрямый голос разума.

И я не знала, что думать.

Проклятый герцог Эрмтрауд! Одно это имя вызывает у меня содрогание. Красавец-герцог, оказывается, настоящее чудовище! Двести тысяч — это не такие большие деньги для него, зная его состояние! Но ради них он готов нанять бандитов, чтобы выбить из меня долг! Разве так поступают джентльмены?

Я дошла до кровати, рухнув на нее и укрываясь одеялами. Завтра я попробую продать что-то из дома. Дам объявление в газету. Посмотрим, сколько смогу выручить. Если что — остается поместье. Надо будет посмотреть, может, есть еще какая-нибудь недвижимость? Может, можно продать еще что-то!

Сон как рукой сняло. Я лежала на кровати, вздрагивая от каждого шороха. Казалось, любой скрип и любой шелест в совершенно пустом доме словно смычком скользит по оголенным струнам нервов, заставляя сердце падать вниз, в бездонную пропасть страха и паники.

Я слышала, как ветки скребутся об окно, и вздрагивала от этого скрежета. Кажется, весь мир превратился в зловещие шорохи.

Спокойствие!

Мы что-нибудь продадим…. Коллекция картин вытянет на приличную сумму. Тем более, что она была предметом зависти многих гостей.

Я пыталась себя успокоить.

Тишина.

Мое дыхание под одеялом.

И паника, готовая заполнить меня в любую секунду.

Паника рвала горло, требуя крика: «За что? Почему я должна платить за его предательство?»

Так я долежала до утра.

Без сна.

Без отдыха.

Со взвинченными до предела нервами…

И утром я не выдержала. Ни слуг, ни чая, ни вежливого и привычного: «Доброе утро, госпожа!». Тишина в доме стояла такая, словно он уже умер.

Глава 30

Мои ноги не дрожали от слабости.

Они дрожали оттого, что впервые в жизни я поняла: никто не придёт.

Ни Мархарт. Ни слуги. Ни даже Бог.

Я вышла в коридор, прошлась, заглядывая в комнаты. Мой взгляд искал что-то ценное.

Через полчаса я сидела в кабинете мужа, жевала кусок хлеба, запивая его водой, и составляла список того, чего можно продать. Все ящики стола его были вывернуты. По полу валялись векселя, бумаги, странные расписки. Долговые, видимо. Я решила отложить их. А вдруг удастся стрясти с кого-то старый долг.

Я нашла конверты и написала каждому с требованием вернуть долги. А вдруг? А вдруг получится?

Сердце гулко билось.

Я почти ничего не слышала из-за его гулкого боя. Оно поджимало горло и не давало вздохнуть.

Но больше всего меня пугали часы. Они показывали полдень. Ещё пара мгновений перед ударом. Стрелки, которые должны вот-вот сомкнуться, вызывали в душе панику.

У меня осталось только двенадцать часов, а я еще ничего не продала! У меня еще ни копейки.

Отправленные магической почтой письма вселяли надежду. Пусть хоть часть вернут! Лишь бы герцог Эрмтрауд отозвал своих головорезов.

Я нервно смотрела на свой мизинец. От моего взгляда он рефлекторно поджимался. Я представляла, как нож опускается на него. И мне становилось дурно. Голова кружилась. Я прижимала руку ко рту, чтобы побороть приступ тошноты.

Пришел первый ответ. Ничего. К сожалению, они не могут вернуть долг, но, может, ближе к лету.

Я с разочарованием смотрела на адрес. Может, остальные сработают? Еще несколько писем с описанием картин и коллекции шкатулок ушло в аукционный дом. Я ждала ответа. Цена, которую я поставила, была маленькой. Куда меньше, чем они стоили по каталогу.

Но у меня не было времени.

Я каждые двадцать минут бегала к почтовому ящику в холле.

«Согласны!», — выдохнула я, прижимая письмо к груди. Сейчас приедет представитель-оценщик и заберет все на аукцион!

Аукционный дом готов выкупить коллекцию шкатулок и картин!

Это была единственная хорошая новость.

Я едва не плакала, целуя письмо. Снежинки таяли на моем лице. По моим щекам стекали слезы облегчения.

Ящик для писем засветился, и я схватила письмо. Там прилагался вексель на предъявителя. Долг! Кто-то оплатил долг!

Сумма была маленькой. Семь тысяч золотых. Но это уже что-то…

Я бросилась в дом, записывая сумму на лист.

Пока что денег не хватало.

Через полчаса перед домом остановилась карета. Оттуда вышли двое клерков аукционного дома «Бертольд и сын». Они долго осматривали шкатулки, делали записи, капали на инкрустации какими-то реагентами, пока я, словно маятник, ходила туда-сюда. Я не могла сидеть. Не могла стоять. Нервы заставляли меня расхаживать туда-сюда.

— Тридцать восемь тысяч! — объявил один из клерков. — Аукционный дом «Бертольд и сын» готов заплатить вам тридцать восемь тысяч.

Сколько? Это же половина из того, что я планировала выручить за это.

Эта шкатулка — подарок от матери Мархарта. Ее последний подарок. Я помню, как она смотрела на меня свысока, но вручила её со словами: «Пусть в ней лежит то, что ты сумеешь заработать сама». Я положила туда первую прибыль банка. Теперь её оценивают в двести золотых. Сущие копейки! Она стоила три тысячи!

— Но они стоят намного дороже! — возразила я.

Я прекрасно понимала, что аукционный дом всегда так поступал с теми, кому позарез нужны деньги. А газеты уже разнесли весть о банкротстве Лавальдов.

Я грызла себя тем, что раньше надо было… Тогда еще был шанс выручить за нее хотя бы тысячу!

Я понимала, что сейчас жизнь меня ставит в такое положение, что торговаться бессмысленно. Иначе бы я отказала. Они бы вернулись завтра-послезавтра и предложили сумму побольше. Но у меня не было «завтра-послезавтра».