Осколки вечности - Ульяна Мазур

Она оборачивается, её лицо безупречно, как фарфор, только глаза холодные, как лёд на реке.

— Ты думаешь, сцена спасёт тебя от позора твоего рода? От болезни, что убивает твою мать?

Её слова, как плеть.

— Не смей говорить о моей матери, — говорю я сквозь зубы.

— Кто-то должен, — отрезает мачеха. — Она сама виновата. Если бы не её род, ты была бы обычной девочкой, а не… — она делает паузу, с отвращением оглядывая меня. — Не носительницей проклятия.

Я чувствую, как пальцы сжимаются в кулаки.

— Может, вы просто боитесь, что я жива, — бросаю я. — Что я не сломалась, как вам бы хотелось.

Отец стоит у камина, в тени, с бокалом вина в руке. Он не вмешивается. Не поднимает глаз. И это больнее, чем любые слова мачехи.

— Отец… — тихо. — Ты хоть раз за всё это время скажешь что-то?

Он морщится, не глядя.

— Твоя мачеха просто хочет как лучше, Элианна. Ты слишком часто вызываешь к себе… внимание.

— Внимание? — горько усмехаюсь. — Или страх?

Мачеха сжимает веер так, что тот почти ломается.

— Если ты не перестанешь совать нос туда, куда не нужно, ты навлечёшь беду на всех нас.

— Может, беда уже здесь, — отвечаю я. — Может, вы просто не хотите её видеть.

Я поворачиваюсь и ухожу по коридору, гулко ступая по мрамору. Слёзы не выходят, они будто застыли внутри. Я знаю: отец не поднимет взгляд. Он никогда не поднимает.

В комнате темно. Только зеркало светится холодным, голубым отблеском. Я опускаюсь перед ним на колени, не касаясь стекла, и шепчу:

— Лаэн… если ты слышишь меня… не оставляй.

Но зеркало молчит. Только моё отражение смотрит на меня с тем же отчаянием, что я вижу каждый день. Словно я сама себе кукла.

Снег не прекращается всю ночь. Он идёт медленно, ровно, будто сам воздух плачет.

Я не сплю. В груди тяжело, мысли путаются, а внизу, подо мной тишина, слишком плотная, слишком долгая. И вдруг шаги. Суета. Скрип двери. Голоса. Сердце сжимается. Я уже знаю.

Я сбегаю вниз босиком. Воздух холодный, режет кожу, но я почти не чувствую. Мать лежит на постели, глаза её открыты, но взгляд уже не здесь. Мачеха стоит рядом с флаконом духов в руке, отец в углу, с опущенной головой. Слуги шепчутся, кто-то закрывает окно — снег залетает в комнату и тает на подоконнике.

— Мама… — шепчу, подходя. — Мама, прошу, открой глаза.

Но она не двигается.

Я беру её за руку — холод. Фарфоровый, стеклянный холод, как на моей коже, когда я касаюсь зеркала.

— Что… что случилось? — спрашиваю, не глядя ни на кого.

Мачеха молчит. Отец выдыхает:

— Сердце. Врачи предупреждали…

Но я вижу на её губах след инея, будто она дышала морозом. И я знаю, что это не сердце.

Я отхожу, спотыкаясь, выбегаю из комнаты. Слёзы не слушаются, они не текут, они просто давят изнутри. Добегаю до своей комнаты, хлопаю дверью, падаю на пол перед зеркалом.

— Лаэн, — шепчу, — прошу тебя. Выйди.

— Пожалуйста…

Отражение молчит. Я чувствую, как будто стекло дышит, будто он слышит.

— Я не могу… — голос срывается. — Мне больно. Мне страшно. Только выйди. Один раз.

Тишина. Ни шороха. Ни света.

Я бью кулаком по стеклу, слышу звон — тонкий, пронзительный, как крик. На пальце кровь. Красная капля скатывается по отражению, оставляя на нём след, и стекло будто вздрагивает… но никто не выходит.

— Ты обещал, — шепчу я. — Обещал не оставлять.

Зеркало темнеет. Снег за окном усиливается. И впервые я понимаю: Лаэн молчит не потому, что не хочет. А потому что знает — если выйдет, я умру.

Я ложусь на пол. Холод пробирает до костей. На губах вкус соли и железа. В углу комнаты шкатулка тихо звенит, будто кто-то коснулся её изнутри. И в этом звуке я слышу ответ. Он всё ещё рядом. Просто не может быть здесь.

Лаэн.

Я стою по ту сторону отражения. Мир за стеклом — беззвучный, как застывший снег, где каждый звук глохнет прежде, чем родиться.

Но я слышу её.

Её шёпот. Её крик. Её дыхание, сбивчивое, будто в последний раз.

Элианна зовёт меня. И я не могу ответить.

Каждый раз, когда я выхожу из зеркала, оно забирает её — не мгновенно, не заметно, но капля за каплей. Сначала дыхание становится короче, потом глаза тускнеют. И теперь, когда её мать умерла, её душа слишком хрупкая, чтобы выдержать ещё одну потерю. Но она всё равно зовёт.

— Лаэн… выйди…

Я почти чувствую, как её пальцы касаются стекла. И боль пронзает меня. Не ту, что терпят живые. Другая. Глубже. Она идёт из самого проклятия, из того мгновения, когда Тень сказала:

«Ты будешь вечным, чтобы помнить, как больно быть забытым».

Вижу её. На полу, у зеркала. Губы дрожат, глаза покраснели от слёз, волосы рассыпались по лицу. Маленькая, упрямая, смертная. И всё же сильнее всех живых, кого я когда-либо знал.

Я кладу ладонь на стекло. С другой стороны её кровь, капля, оставшаяся с удара. Они совпадают. И мир дрожит.

На её коже проступает трещина — тонкая, как линия льда. Она застывает, светится голубым. Я вижу, как она морщится от боли, но не отводит руки.

— Прости, — шепчу я, хотя знаю, что она не слышит. — Если я выйду ты исчезнешь.

И всё равно я почти делаю шаг. Внутри зеркала воздух будто ломается. Мир зовёт, кричит, рвёт границу между «было» и «есть».

Но потом я вижу её мать. Лежащую, бледную, с инеем на губах. Ту же черту, что я уже видел сотню лет назад. Ту же, что приносит за собой смерть.

Я сжимаю кулаки и отступаю. Снег за стеклом превращается в вихрь, свет гаснет, и я остаюсь один. Слышу только тишину и треск.

Треск не зеркала.

Её.

Её кожа становится фарфоровой. Проклятие приближается. И я знаю: если я не найду способ разорвать этот круг, она умрёт так же, как все до неё.

Но я больше не позволю этому случиться. Я клянусь. На осколках вечности, на своём проклятии, на любви, которой мне не позволено касаться. Я найду способ.

Безликий.

Иногда я забываю, зачем вообще создал зеркала. Они шумят, как море в штиль, отражая бесконечные искажения человеческих лиц. Каждое — очередная версия боли. Очередной цикл того, что должно было давно закончиться.

Лаэн снова стоит передо мной.

Он мой фарфоровый солдат,