Его публичное заявление - Эви Роуз

Это идея.

— Лев, — хрипло протестует Николь, когда я опускаю вырез ее платья, обнажая округлости груди. Но она не останавливает меня. — У нас там четверо детей, предстоит выставка, и благотворительный аукцион вот-вот... — Я беру один сосок зубами, прикусываю и дразню языком чувствительный кончик. — Начинается!

Последнее слово — писк.

— Они подождут. С детьми Ада, — бормочу я, имея в виду няню. — С ними проблем нет. Настолько, что, думаю, нам стоит завести еще одного... — Я снова провожу губами по ее соску, вызывая стон. — Если ты беспокоишься о них, ты можешь посмотреть на великолепные маленькие создания, которых мы создали, пока я буду наполнять тебя снова, прямо здесь.

Я разворачиваю нас так, чтобы оказаться спиной к комнате, и она может заглянуть мне через плечо, затем начинаю задирать юбку.

— Мы не должны, — стонет она. — Кто-нибудь может увидеть.

— Тогда лучше поторопись, — выдыхаю я и запускаю руки в ее трусики.

Она издает всхлип, который может быть протестом или принятием, и я воспринимаю это как последнее.

— О, моя мышка, — вздыхаю я, обнаруживая, что она насквозь промокла. — Такая непослушная девочка.

Я обхватываю рукой ее грудную клетку и втираю круги по распухшему клитору. Она падает, как я и предполагал, тихо постанывая.

— Тебе нужно помолчать, пока я поглаживаю твой маленький нуждающийся клитор и засовываю пальцы в этот ноющий проход.

Я соответствую своим действиям и словам, перемещая пальцы вниз и плавно перемещая большой палец, чтобы погладить то место, где она наиболее чувствительна. Она выгибается мне навстречу, и мой член становится твердым, как камень, когда я чувствую, как она начинает дрожать.

— Ты наблюдаешь за теми людьми, которые находятся слишком близко? Интересно, услышат ли они твои стоны, моя сладкая шлюха. И за нашими драгоценными малышами. Хорошо, что они не могут видеть ничего, кроме того, что мы разговариваем близко друг к другу в этом углу. Потому что, если бы кто-нибудь узнал...

Я провожу твердым суставом большого пальца по ее клитору, втирая два пальца в тугой влажный жар ее влагалища.

— Лев, — хнычет она.

— Вот именно, — успокаиваю я ее, когда она обнимает меня. — Тебе это нужно. Я понимаю. Я отдам тебе все, любовь моя.

— Твой член. — Ее слова такие тихие, прижатые к лацканам моего смокинга, поскольку она больше не может смотреть на комнату. Она на грани.

— Я дам тебе и это, позже, — обещаю я.

Я бесстыжий, но хочу задержаться на том, чтобы заняться сексом с Николь сегодня вечером, а не торопить события.

— Но теперь будь хорошей девочкой и кончи для меня.

Более сильный толчок моих пальцев, и она ломается, содрогаясь у меня на груди и пульсируя вокруг моих пальцев. Боже, это все еще рай — чувствовать, как она кончает. Мой член истекает перед оргазмом, он твердый, каким я когда-либо был. Николь продолжает удивлять меня тем, как наши тела реагируют друг на друга. Мы идеальное сочетание.

Я обнимаю ее, нежно поглаживая во время беззвучного оргазма.

— Так хорошо, умница. Ты была нужна мне.

Она понимает, когда я говорю, что дело не только в том, что мне нужно было быть внутри нее, даже если это были всего лишь мои пальцы. Мне нужно ее удовольствие. Ее подчинение. Мне нужен ее запах на моих пальцах, и гул оргазма, который я подарил ей, и румянец на ее щеках. Я все еще совершенно одержим своей мышкой. Моя жена. Мой маленький мышонок.

Неохотно я убираю пальцы от горячего скользкого местечка у нее между ног. Позже, после того, как я войду в нее, буду лизать до тех пор, пока она не закричит и не начнет умолять.

— Я не могу поверить, что ты это сделал, — бормочет она, поднимая глаза.

Эти великолепные фиалково-голубые глаза полны любви и затуманены удовольствием.

Я подношу пальцы к ее губам, и она приоткрывается от прикосновения. Когда она слизывает с них влагу, без тени раскаяния улыбаюсь.

Я люблю свою жену и с годами, возможно, стал относиться к ней более собственнически, но я также обожаю потакать ее эксгибиционисткой жилке. И ради старых добрых времен, и из-за того, как это заставляет ее киску изливаться. Она моя, и после того, как знаки моего владения были повсюду на ней — ее обручальное кольцо, у нее вздулся живот от моего ребенка, охрана Далстона была рядом с ней, — я немного смягчил свое решение о том, что ни один другой мужчина не должен видеть никакой ее части. С тех пор я успокоился до такой степени, что ей не обязательно быть покрытой с головы до ног, даже если она не беременна. В Лондоне нет никого, кто не знал бы, что она Николь Васильева.

Но даже в этом случае я не могу устоять перед своей женой. Я должен был трахнуть ее перед тем, как мы ушли из дома, чтобы мое семя весь вечер стекало в ее трусики и по бедрам, но не всегда есть время. Далстон — более могущественная мафия, чем когда-либо, несущая ответственность, а также финансовые выгоды.

Полностью ставя ее на ноги, я жду, пока она успокоится, затем беру за подбородок и слегка провожу большим пальцем по скуле.

Она снова заметно тает.

— Я люблю тебя.

— И я, — наклоняюсь и легко целую ее, вдыхая слова ей в губы. — И я знаю, что тебе это понравилось. Мы должны вернуться на мероприятие, быть радушными хозяевами, но тебе лучше поверить, что за это будет расплата.

Поднимая голову, я крепче прижимаю ее к себе. Она прикусывает пухлую нижнюю губу, в глазах светится предвкушение.

— Надеюсь на это.

Выводя ее из тени, я поправляю одежду, чтобы не было видно моей эрекции, и проверяю, правильно ли сидит ее платье.

— Тогда пойдем. Давай вместе встретимся лицом к лицу с этой толпой.

Мы входим в толпу людей, которые общаются и потягивают напитки. Дети сразу замечают наше появление, а любители фотографии, увлеченные разговорами о светотени и спонсорской поддержке, видят нас всего несколько секунд спустя. Прежде чем они успевают добраться до нас, я наклоняю голову и шепчу на ухо Николь.

— Ради тебя, myshka, я буду гражданским филантропом и приверженцем фотографии. Но пойми вот что: когда мы вернемся в спальню, ты будешь хорошей девочкой для меня. Я собираюсь взять тебя так сильно, что ты заплачешь. Я собираюсь наполнить тебя, жена. И не собираюсь останавливаться,