Охотясь на злодея - Рина Кент

— Так на тебя не похоже.

— Я могу убивать, значит, могу и ругаться матом.

— Не-а, это никак не связано. В любом случае, расскажи мне об этой девушке, которая тебе нравится и с которой ты планируешь лишиться девственности. Могу дать тебе пару советов.

— Нет уж, спасибо.

— Да ладно, не стесняйся, Mishka.

— Заткнись, Юлиан, — он начинает раздражаться – я вижу это по тому, как он поджимает губы. И хотя я бы с удовольствием надавил на него, чтобы он раскололся, я не хочу ничего слышать об этой девушке.

Единственная причина, по которой я задал этот вопрос, – это чистой воды мой мазохизм, если быть честным.

Кажется, его у меня в избытке. Твою ж мать.

— Нам нужно сесть поближе друг к другу, — говорю я. — Огонь мы разжечь не сможем, поэтому нам нужно тепло тел, если хотим остаться в живых.

Он на секунду замирает, затем резко кивает, потому что в нашей ситуации это самое логичное решение.

Однако предложил я это по другой причине.

В тот момент, когда он садится рядом со мной, и его тепло сталкивается с моим, у меня начинают течь слюнки, потому что его запах повсюду, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы не вонзить зубы в его шею как какой-то вампир-подражатель.

Я просто хочу его попробовать.

Только капельку.

— Ближе. Я дрожу, да и тебе очевидно тоже холодно, — я пододвигаюсь так, чтобы оказаться лицом к нему, игнорируя пульсирующую боль в боку и то, что я ступаю на очень опасную территорию.

— Насколько ближе? — его голос звучит тише, слегка с хрипотцой.

— Настолько, чтобы обняться.

— Абсолютно нет.

— Да брось, я же не собираюсь тебя убивать. А вот ночной холод вполне, — я беру его за руку. — Иного решения у нас нет, та и сам это прекрасно знаешь.

— Я сказал нет.

На этот раз его отказ не так сильно меня задевает, вероятно потому, что даже он чувствует этот чертов холод, пробирающийся сквозь ветки, которыми он завалил вход.

Здесь адски холодно, пол скользкий и липкий, и станет только хуже, когда наступит глубокая ночь. Моя кожа горячая как в печке, но пещера до ужаса ледяная.

— Без проблем, тогда оба помрем здесь от переохлаждения. Не скажу, что было приятно с тобой познакомиться, — я начинаю отодвигаться к своему месту у стены, обхватив руками ребра, словно это утихомирит жар, горящий внутри зашитой раны.

Длинный, раздраженный вздох срывается с губ Вона, когда он встает.

Его шаги хрустят в тишине, и я слышу, как он садится позади меня.

Я напрягаюсь.

— Воу, полегче. Что ты…

— Заткнись. Это ты хотел обниматься.

— Я не хотел обниматься. Я хотел согреться.

Он ничего не говорит, когда его ноги прижимаются к моим, согнутым в коленях, а затем он сдвигается, пока его грудь не приклеивается к моей спине.

Разряд электричества прошибает меня, похожий на тот, что возник, когда он дотронулся до моей груди в лагере, но сейчас в разы сильнее.

И жжет он также сильнее, чем моя рана.

Даже как-то удушает.

Я не могу дышать.

Черт, не могу дышать.

Это все рана. Прошу тебя, мозг, скажите мне, что всему виной рана.

Его руки обвивают меня спереди – прямо над зашитым боком, осторожно и преднамеренно избегая раны.

Я резко вдыхаю и дергаюсь вперед. Не специально, но эта близость посылает противоречивые сигналы в мой пах и голову, и я вроде как на грани того, чтобы снова отключиться.

— Ты весь горишь, — произносит он так близко к моему уху, что по позвоночнику пробегает дрожь, а волоски на руках встают дыбом.

Я в настоящей заднице, да?

— Я только раз вколол тебе антибиотики, выпей еще ибупрофена.

Я издаю утвердительный звук, потому что сейчас это единственное, что я могу сказать.

Он ерзает и протягивает мне две таблетки, которые я запиваю водой, а затем снова садится позади меня в ту же позу.

Его сердцебиение медленное и ровное под моим позвоночником, и я слежу за ним, как за обратным отсчетом, запоминая каждый удар, словно от этого зависит моя жизнь.

Наверное, приятно всегда испытывать подобное спокойствие. Такое ощущение, будто мое собственное сердце буквально трется о ладони Вона, как шлюха.

Иисус Христос.

Мои пальцы дергаются. Дыхание перехватывает. Все тело ноет, но дело не в ране.

Нет.

Это куда серьезнее.

Я хочу, чтобы он ушел.

Нет. Я хочу, чтобы он был ближе.

— Давай продолжим, — его голос спокойно раздается в тишине, звуча слишком чертовски близко к моему уху, моей голове и моей колотящейся груди. — Моя очередь?

— М-м-м, — говорю я, потому что даже думать не могу ни о чем, кроме ощущения его груди, прижатой к моей спине, его рук на моей груди и его ног, трущихся о мои, не говоря уже о каких-то дурацких вопросах.

— Почему ты оттолкнул меня, Юлиан?

Я пожимаю плечами.

— Потому что.

— Это не причина.

А другой причины у меня нет, и я серьезно даже думать об этом не хочу в данный момент, поэтому просто молчу.

— Раз уж ты не ответил на этот вопрос, я задам другой.

— Как скажешь.

— Кем ты планируешь стать, когда вырастешь?

— А?

— Я начну первым, — говорит он. — Я хочу унаследовать положение моего папы и продолжить его и мамино наследие. Хочу вернуть им хоть малую часть того, что они дали мне, и заставить их гордиться мной; тем, как я выведу Братву на новый уровень. Я буду самым сильным, самым образованным и лучшим гением стратегии, которого когда-либо знал наш мир. После папы, конечно.

Я сглатываю, потому что все то время, что он говорил, его грудь задевала мою спину, и я должен сдерживать себя, чтобы не возбудиться, потому что я буквально на грани того, чтобы сейчас по-крупному опозориться.

— А ты? — спрашивает он, когда я молчу, глядя прямо вниз и не смея даже бросить взгляд в сторону.

Я, Юлиан Димитриев, который спит со всеми подряд, абсолютно в ужасе от того, что Вон может увидеть выражение моих глаз прямо сейчас.

Сая бы это позабавило. Он записал бы это на видео и показывал моим, блять, внукам.

Я прочищаю горло.