Бывшие. Мы встретимся вновь - Марьяна Громова

ребёнка оставить без отца! Я-то, получается, только одной Алинке больно сделал. А она? Она нанесла вред сразу троим людям! Мне — потому что обманула, ребёнку — потому что оставила без отца, и себе — потому что... Хрен знает, почему! Но нанесла, я уверен!

Она садится в его машину. Он везёт ее.

Еду следом, как привязанный.

Ненавижу себя за эту слабость, но еду!

Возле её дома они прощаются.

Нет, Сладкая, не спишь ты с ним. Пока. Иначе бы точно засосал тебя прямо там, в салоне. Но хренов джентльмен выходит, дверь открывает, руку подаёт.

Сука. Бесит. Как же не накостылять ему?

Держись, Громов, не при ней только!

Но когда, проводив её до подъезда, мужик возвращается обратно, я выхожу ему навстречу.

Оцениваю, заступив дорогу.

Молодой. Смазливый. Даже чересчур. Среднего роста. Худощавый. Тачка классная. Прикид модный. Такой — мамочкин мальчик, весь из себя правильный.

— Добрый вечер, вы чего-то хотели? — доброжелательно обращается ко мне, не понимая моих намерений.

— Хотели. Мы хотели сказать тебе, что к Алинке больше приезжать не нужно.

— А то что? — тем же доброжелательным тоном борзо спрашивает он.

— А то голову оторву и собакам скормлю.

— Ух, какой ты грозный! — восхищённо.

Издевается, что ли? И даже не страшно?

Сжимаю руки в кулаки, шагаю ближе.

— Ладно-ладно! — поднимает ладони вверх, типа сдаётся. — Не надо руки распускать. Вы, я так понимаю, тот самый Тимур Громов, который когда-то очень обидел Алину? Можете не отвечать, я сам вижу.

Он сбивает меня с толку. Я просто пытаюсь понять, к чему весь этот разговор! Поэтому пропускаю мимо ушей издевку, явно слышимую мною в его словах.

— Ну, допустим, это я. И?

И вдруг выражение лица парня кардинально меняется. Он нагло вскидывает вверх брови и разводит руки:

— Ты, Тимур... Э-э-э, Тимур Сергеевич, просто в своё время тупо проебал потрясающую женщину. А теперь вдруг осознал, что за бриллиант был в твоих руках, а всё, поздно. Такие, как Алина, предательства не прощают.

— Да, что ты, сука, знаешь об Алине? Да как ты... - ну, разве я виноват, что он сам нарвался? Разве я виноват, что он посмел мне сейчас такое говорить?

Ярость застилает глаза.

Но тело... Тело столько раз бывало в передрягах, столько раз вынуждено было драться, спасая жизнь, что реагирует на оскорбление... Впрочем, хер знает, в чем оно, это оскорбление? Я не задумываюсь особо.

Просто сжимаю пальцы в кулак, размахиваюсь. Парень пропускает удар и, как и положено, сгибается пополам. Но потом как-то находит в себе силы сгруппироваться и отклониться от второго удара. И теперь уже огребаю коротким в глаз я.

Отскакивает, вставая в стойку.

— Слушай, — выдыхает с болью. — Подумай, как больно ей было тогда. Подумай! Ты же снова разобьешь ей сердце и кинешь! Свалишь в свою Москву. А она здесь останется, потому что здесь у неё всё, вся жизнь. Я просто пытаюсь тебе объяснить, что нельзя так с ней.

Дверь из подъезда открывается, выпуская к нам Алинку.

— Что вы делаете? — кричит испуганно.

Парень показательно опускает сжатые в кулаки руки вниз.

— Всё, Алин, я уезжаю. А ты... В общем, если что, я всегда на связи и всегда готов... помочь. Ну, ты знаешь, да?

Он прыгает в машину и моментально сваливает.

И нет, я, конечно, вполне успел бы его догнать, но...

С появлением Алинки у меня возникает более важная причина для гнева.

Шагаю к ней.

И останавливаюсь.

Потому что...

Ну вот этот... Мудак её жалел, получается, а я? Я снова с претензиями? А еще я снова подрался...

И он ее защищал. А я? Кого сейчас защищал я? Себя?

Сбившись с мысли, и быстро теряя свой запал, а с ним и злость на неё, вдруг думаю о том, что Алинка, действительно, очень красивая. Настоящий бриллиант. И она не избавилась в свое время от ребенка. От моего ребенка. А родила. Воспитывала. Любила.

Это как-то... меняет, в общем, суть...

20 глава. Где же ты был

— Громов, ну, сколько можно, а? Ну, почему ты такой? — хныкает она. — Второй день подряд приезжаешь, дерешься здесь, шумишь! Оставь меня в покое, умоляю тебя!

— Не могу, Алин, — тяжело вздыхает в ответ.

— Ну, почему? Почему не можешь?

— Ты и сама знаешь, почему. Я вот только сейчас узнал. Потому что Ася — моя дочка.

От неожиданности этого заявления я теряю дар речи и просто не могу, не могу, не могу придумать ответ!

И уже не важно, как он узнал.

Врать и изворачиваться тоже бессмысленно.

Медленно выдыхаю, пытаясь унять бешеный стук сердца.

— Поговорим? — кивает в сторону своей машины.

Послушно иду к ней.

Как галантный джентльмен, коим Громов никогда не был, открывает мне дверь с пассажирской стороны.

Сажусь.

В голове пусто. Ни единой идеи о том, что говорить ему, нет.

Что делать?

Что скажет?

Что потребует?

Нет, постойте! С чего бы ему требовать? Во всём виноват только он один! И на этом надо стоять! Потому что это и только это и есть истина!

Мне бы снова пойти в наступление, насочинять с три короба, обмануть, сбить с толку! Ведь хороший же способ! Ведь получалось же уже!

А я не могу. Не могу! Нет, не потому, что боюсь Громова или мне жаль его. Потому, что как-то враз наступило какое-то опустошение, стало безразлично и не важно, знает он или нет.

— Она родилась недоношенной, маленькой. Сил не хватало, чтобы грудь сосать. Не наедалась, кричала день и ночь. Мне некому было помочь, объяснить, что делать, — зачем-то вдруг начинаю говорить я. Вряд ли Громову нужна эта моя правда. Вряд ли он захочет жалеть меня. Да и мне жалость не нужна! Я просто хочу рассказать, что мы и без него выжили, как бы нам ни было плохо. — Мама моя тогда уже совсем плоха была. Отец пил с горя. Как же мне тяжко тогда было, кто бы знал!

— Почему ты не позвонила мне? — хрипло спрашивает Тимур.

Я слышу в его голосе что-то такое, едва сдерживаемое, глухое, сильное. Я не понимаю, что именно! Я не понимаю, это из спектра хороших или все-таки плохих чувств!

— Потому что... ты не тот человек, на которого можно положиться. Ты не тот, кто не предаст и поддержит. Ты не тот, кто не бросит в трудную минуту! Ты не тот, кто будет любить замученной, исхудавшей, с немытыми волосами, ненакрашенную, нестриженную! Ты мне изменял, когда я была молодой