Бывшие. Мы встретимся вновь - Марьяна Громова

Я не понимаю, что кричу! Осознаю это, только когда идущий мимо машину мужчина останавливается и стучит в окно.

Громов опускает стекло с моей стороны.

— Что у вас происходит? — говорит пожилой мужчина с собакой на поводке.

— Извините, жена немного... вспылила. Всё нормально у нас, — улыбается ему Громов.

Опускает стекло.

— Ты не стал бы жить с нами и растить Асю. Так зачем тогда мне было тебе сообщать?

Он долго молчит. Задумчиво смотрит вдаль, постукивая пальцами по рулю.

Не дождавшись ответа, я продолжаю. И мне, если честно, от того, что я рассказываю, уже становится легче.

— Когда в очередной раз мы загремели в детское отделение, в больницу неожиданно пришла Лидия Гавриловна. Сказала, что всё знает. Я не стала отпираться. Но предупредила ее, что если скажет тебе, то я никого к ребенку не подпущу. Она согласилась не говорить. Приходила каждый день. Смеси покупала, вещички детские, мне продукты, — у меня начинают дрожать губы, потому что всё, чего не было в самом Громове, с лихвой было в его родителях. Эти люди стали мне родными. Они нянчились с внучкой, они обо мне заботились, маму мою хоронили...

Все-таки срываюсь, не выдерживаю и начинаю плакать. Жалко себя ту, несчастную, одинокую девочку, которой тоже хотелось иметь сильную мужскую спину, за которую можно было бы спрятаться, но которая уже тогда понимала отчетливо, что выбрала не того мужчину.

Притягивает меня к себе.

Я сопротивляюсь. Я не хочу, я не могу! Это ведь всё из-за него! Вся моя боль, мои страдания, моё одиночество — всё из-за вот этого человека! Всё могло сложиться иначе, если бы он был другим! Единственное... любила бы я его, если бы он был другим? Не знаю.

Ну, давай, Громов! Давай! Проси прощения, извиняйся за то, что был таким гадом!

Но... он молчит... Просто руки гладят меня по спине. Просто губы касаются моих волос.

И я даже на мгновение успеваю подумать, что может быть была неправа...

21 глава. Не проси, не дам

— Значит так, — говорит Тимур, когда я, успокоившись, отстраняюсь.

Меня настораживает начало этой фразы. Внутренне я напрягаюсь, сердце сжимается.

— Я думаю, нам с Асей нужно познакомиться поближе. Пообщаться. И сказать, что я — её отец.

Ага, а потом ты снова уедешь, а ребенок привыкнет, будет скучать, ждать.

— А мне кажется, не нужно ничего менять. Лучше оставить, как есть, — пытаюсь спокойно реагировать я.

— Чего? — у него каменеет лицо. — Как это так?

Открываю рот, чтобы объяснить, но он продолжает, не давая:

— Я имею право, между прочим!

— Какое? Какое право ты имеешь? Тебя не было столько лет! Ты уедешь через пару дней, а я что буду ребёнку говорить, когда она начнёт спрашивать о тебе? Что папа её кинул?

— Я её с собой заберу.

И нет, конечно, я вовсе не желаю даже думать о том, чтобы возобновлять хоть какие-то отношения с Тимуром, но в голове проносится мысль: "Её заберешь. А как же я? Я, по-твоему, здесь останусь?"

Но потом меня, как волной цунами, накрывает другая, более жуткая.

Он забрать ребёнка собрался! Негодяй!

Как это — забрать?

Лишить меня дочери!

— Никуда ты её не увезешь! Я не позволю, слышишь?

— Ты можешь поехать с нами.

— Спасибо за одолжение! Но мы никуда не поедем. И если ты ей скажешь... Если ты ей скажешь...

Я не могу придумать адекватного наказания! Ничего не приходит в голову! Ну, что я сделаю тогда? Скажу, что Громов врёт? Запрещу им видеться? Напишу заявление в полицию? Что я смогу сделать?

А ведь он — беспринципный, наглый и не очень честный тип! Если бы он был другим, наверное, иначе бы вёл себя с женщинами, не изменял бы, не бросал...

Он может что угодно придумать и сделать!

И, как бы подтверждая мои слова, Тимур говорит:

— В общем, смотри. Завтра я иду в ближайшую адвокатскую контору и выясняю, что мне положено в отношении ребёнка, как мне через суд доказать родство и так далее. В том числе, узнаю и как сделать так, чтобы ребёнок мог жить со мной. Какие есть варианты.

— Негодяй! Какой же ты негодяй! — не выдерживаю и срываюсь на крик, сжимая в кулаки пальцы. — Да как ты смеешь! Мы столько лет спокойно жили, нет, вот он — явился, не запылился! Как только ты где-то появляешься, Громов, там вечно горе и слезы! Ты — ужасный человек! Ужасный! Я сделаю всё, чтобы не подпустить тебя к Асе!

Выскакиваю из машины и чуть ли не бегом несусь к подъезду.

Мне хочется побыстрее забежать в квартиру и... поплакать там без лишних глаз!

От бессилия, обиды, страха! От всего, что навалилось вдруг!

— Стой! — кричит, выйдя из машины — я слышу, как за спиной хлопает дверца. — У меня есть предложение.

Уже открыв дверь в подъезд и занеся туда ногу, останавливаюсь и оборачиваюсь к нему.

Ну, давай, что ты там предложить мне можешь?

— Я общаюсь с ребёнком, и не пристаю больше к тебе. Совсем.

О-о-о, запрещённый приём!

Я не успеваю подумать, как он продолжает:

— И не говорю ей, так уж и быть, что я — её отец. Просто общаюсь. Иногда. Завтра, например, приду к вам домой. На ужин. И не иду к адвокатам.

На ужин! Какой же... Хитрец! Я ему ещё и ужин приготовить должна!

Но... Судя по всему, надо соглашаться.

Иначе ведь реально к адвокатам может пойти!

А так... Может, удастся как-то выкрутиться.

— Ладно. К семи приходи. Иначе ужин не успею, — бурчу в ответ. — И учти! Запомни! Ты обещал не распускать больше руки. Ко мне не прикасаться. И Асе не говорить! Повтори!

— "Повтори!" — кривляется Громов. — Повторил.

— Нет! По пунктам!

Дверь подъезда толкают изнутри. Я шарахаюсь в сторону.

Оступаюсь, врезаясь ногой в бордюр расположенной рядом клумбы.

Едва удерживаюсь на ногах. Пораженно смотрю на отступившего от меня в этот момент в сторону Громова. Он поднимает вверх руки, типа сдаётся!

— Извини. Помочь не мог! К тебе прикасаться мне запрещено.

Обескураженно молчу. Даааа... Нет слов...

Вышедшая из подъезда длинноволосая спортсменка с седьмого этажа, по вечерам выбирающаяся на пробежку, одаривает Громова заинтересованным взглядом. А потом, отбежав на пару метров, ещё дважды на него оглядывается. У, бабник хренов!

Он, конечно, тоже смотрит ей вслед.

— Всё. Я пошла! А ты поспеши.