Бывшие. Мы встретимся вновь - Марьяна Громова

Я пытаюсь себе напомнить, что это — всё тот же Громов, и что это всё уже было-было-было... Но его пальцы скользят по талии. И от их прикосновений мне жарко и душно...

Легонько обрисовывают грудь. Подушечка трет уже затвердевший сосок...

В моих ушах больше не слышен голос разума. Всё заглушает грохот сердца.

Я, как бабочка, притягиваемая к огню, тянусь к нему, сама вжимаясь губами в его рот.

Я не хочу! Я хочу прогнать его!

Я хочу...

— Я так тебя хочу... - как будто подслушивает мои мысли он. — Моя самая сладкая девочка.

Почти покинувший голову разум откуда-то из-за виртуальной двери пытается напомнить мне, что "самая сладкая" может означать не в принципе, что я лучше всех, а что я лучше всех тех, кого он пробовал! И это вещи разные!

Но его руки такие горячие. Они такие крепкие. Они так удивительно точно трогают меня там у основания шеи сзади... Потом по позвоночнику вдоль лопаток... Потом снова проезжаются по ягодицам.

Меня от этого почему-то развозит, словно я пью.

А я не пью!

Ну, разве что пьянею от его дыхания. От того, как он реагирует! О, это особенное удовольствие — секс с Громовым. Я помню.

Он такой чувственный. Он такой страстный. Он так стонет жарко. Он весь в эмоциях. И сейчас...

Его ресницы подрагивают, когда мы целуемся. Прерывисто вдыхает кислород, на мгновение отрываясь от меня и снова, снова, снова впиваясь языком, губами, зубами!

Он со всеми такой?

"Ну, конечно, со всеми, Алинка! Если бы только с тобой, то не трахал бы всё, что движется!" — это, видимо, разум, найдя входную дверь, пытается вернуться. Но Громов "дверь" эту обнаруживает и захлопывает, подхватив меня под ягодицы и усадив на кухонный стол.

Чашки рассерженно звякают о тарелки.

Я пытаюсь вспоминать, что нужно сейчас сказать, чтобы это прекратить.

Но юбка платья каким-то непонятным образом оказывается вдруг где-то на талии, а трусики как будто только этого и ждали, чуть ли не сами отъезжают в сторону.

Подушечки его пальцев скользят по мне там, внизу. Погружаются внутрь. Мокрые, ласковые вжимаются куда-то в лобок и потом лёгкими круговыми движениями... запирают входную дверь, избавив меня от ненужного разума насовсем.

Ловлю его руки. Не помню зачем.

Но не затем, чтобы остановить.

Чтобы остановить, я уже не могу.

Просто у меня темнеет перед глазами. Просто там, где он касается, словно дрожит всё и накатывает, накатывает, чуть-чуть не доходя до предела...

Он кусает мне шею. Как будто метит. А потом, как будто избавляя от боли, зализывает места укуса языком.

Почему-то эти укусы и скользкие касания его пальцев как-то синхронизируются во мне! И от них у меня закатываются глаза. И тело зачем-то выгибается, упираясь грудью в его грудь.

Соски трутся о кажущийся сейчас жутко грубым гипюр.

— Не могу больше... - стонет он в моё ухо.

По голосу слышу — правда не может, такое страдание в нём, словно ему больно.

Моя рука вдруг оказывается схвачена и перенесена на его твёрдый член, едва сдерживаемый штанами.

— Снимай! — хрипло командует он.

И я бы возразила, правда! Но... Его пальцы ускоряются, рисуя круги вокруг самого чувствительного местечка... Потом два из них входят в меня до упора, а большой ложится ровно на клитор.

И он трахает меня пальцами. И я такая мокрая, что там такие пошлые влажные звуки издаются. И это по какой-то невероятно дикой, жуткой просто причине тоже возбуждает меня!

Невольно от остроты ощущений сжимаю его член через штаны.

— О-о-о, — задыхаясь стонет Громов.

И это так горячо, что мне хочется ещё слышать...

И я, ничего уже не соображая, стягиваю вниз его штаны, освобождая огромный чуть изогнутый в бок, налитый кровью член.

С бешено стучащим сердцем и пересохшим едва способным дышать распахнутым ртом я смотрю, как он подстраивает меня под себя, подтягивая к краю стола.

Смотрю, как проводит по члену, оголяя красную налитую кровью головку, как размазывает капельку смазки по ней.

И я хочу его внутрь. Так сильно хочу, что у меня от этой потребности, кажется, внутри всё трясется! Это дикость, и бред какой-то! И я бы никогда и ни за что...

Но я буквально пульсирую вся, когда Громов касается членом меня между ног, когда проводит шелковистой твёрдой головкой снизу-вверх, а потом опять вниз... И, на мгновение зависнув в этом невыносимом ощущении, медленно и плавно входит внутрь.

"Боже, что я наделала" — успеваю я подумать.

Но потом забываю испугаться этих своих слов.

Потому что, ловя мой взгляд, он начинает медленно двигаться внутри меня. Медленно и очень глубоко. Так глубоко, что мне даже больно. Но это такая странная боль. Боль, от которой хочется стонать в голос. И кусать его за шею так, как он кусал меня недавно...

И я кусаю. Несильно. Просто сжимаю зубами его кожу на ключице, языком чувствуя, какая она солёная и влажная на вкус.

Он сдавленно стонет.

Толчки ускоряются.

Внизу живота словно сжимается тугая пружина.

И я хочу, чтобы она лопнула. И одновременно боюсь этого! Но уже не могу ни о чем другом думать. И даже не понимаю, что двигаюсь навстречу этим толчкам.

Он подхватывает меня под колено, задирая его к груди. И трахает с громкими влажными шлепками, языком тараня судорожно распахнутый рот.

Пружина неожиданно резко разжимается, меня словно молнией прошивает. Бёдра дрожат. В глазах темнеет. И я сама чувствую, как сильно и ритмично сжимаю его член внутри. Какой он огромный. И что, кажется, становится ещё огромнее...

А потом он резко покидает меня и кончает на живот...

"Ну, что, идиотка, доигралась?" — приветствует меня вернувшийся разум...

27 глава. Неправильное сердце

— И мне нельзя остаться на ночь? — повторяю вопрос во второй раз, не веря своим ушам.

То есть... Что сейчас получилось, а, Громов?

Девушка использовала тебя в качестве няньки, потом получила удовольствие тоже не без твоей помощи, а теперь в полночь выставляет тебя за дверь? И тебе надо ехать через весь город ночью...

При том, что ты уже размечтался забраться в её постель.

Обалдеть.

Мне это... непривычно.

Обычно от моих подружек хрен отобьешься — так и норовят после секса пробраться в мою холостяцкую берлогу. И желательно задержаться в ней на подольше. Или у себя оставить...

— Тебе не понравилось? — искренне не понимаю я.

Мне казалось, что понравилось. Да я уверен! Она кончала. Она стонала. Ей было хорошо.

А ещё... не