Мажор. Сыграй мою невесту - Шарлотта Эйзинбург

Затем поднимаюсь и иду в ванную. Включаю воду, долго плещу прохладными струями в лицо, пытаясь остудить пылающие щеки и окончательно осознать, что всё это — не сон. Я смотрю в зеркало. У меня припухшие от поцелуев губы, растрепанные волосы и глаза, которые светятся так, как не светились уже четыре года.

Заметив на крючке белую рубашку Давида, которую он снял вчера, я накидываю её на себя. Тонкий хлопок коварно прилегает к телу, так что сквозь ткань отчетливо просвечивают мои затвердевшие, розовые соски.

Я выхожу на кухню. Оттуда доносится бодрая, веселая музыка и умопомрачительный запах кофе и жареного бекона. Давид стоит у плиты. В одних боксерах, демонстрируя потрясающий рельеф спины и перекатывающиеся мышцы на руках, он ловко орудует лопаткой. Я замираю в дверях, откровенно засматриваясь на его фигуру. Боже, он идеален.

Почувствовав мой взгляд, он оборачивается. Его глаза мгновенно темнеют, скользнув по моей фигуре в его рубашке. На губах тут же появляется та самая хищная улыбка.

— Проходи, мышка. Помоги разлить напитки.

— Хорошо, — я подхожу к шкафу, встаю на носочки и пытаюсь понять, где именно стоят стаканы и кружки.

— Второй шкафчик справа, — направляет он меня.

Я достаю из верхнего шкафчика два стеклянных стакана. Давид тут же оказывается рядом и с довольной улыбкой подаёт пакет с апельсиновым соком.

Я начинаю разливать сок, непроизвольно покачивая бедрами в такт музыке. Давид ставит тарелки на барную стойку и вдруг, совершенно неожиданно, подкрадывается сзади.

Его горячие ладони по-хозяйски ложатся на мою талию поверх тонкой ткани рубашки. Я даже пискнуть не успеваю, как он делает шаг назад, увлекая меня за собой, и подхватив на руки легко, словно пушинку, кружит прямо посреди кухни.

— Давид! — смеюсь я, чудом успев поставить сок на столешницу, и инстинктивно хватаюсь за его широкие плечи.

Он смеется в ответ — искренне, открыто, запрокинув голову. В этом смехе нет ни капли того надменного Монахова, которого знает весь универ. Сейчас это просто счастливый, расслабленный парень.

Он резко останавливается, прижимая меня вплотную к себе. Я чувствую каждый кубик пресса на его теле. Он наклоняется и звонко, по-мальчишески нежно целует меня прямо в кончик носа. А затем его взгляд темнеет, скользнув по моей груди, обтянутой тонким хлопком его рубашки, и он оставляет еще один, уже тягучий и обжигающий поцелуй на моей открытой ключице, заставляя судорожно выдохнуть.

Глава 25

Мы лежим на смятых, влажных от пота простынях, тяжело и прерывисто дыша. Тишину комнаты нарушает лишь стук наших сердец, которые, кажется, бьются сейчас в одном, сумасшедшем ритме. Давид крепко прижимает меня к себе, зарывшись лицом в мои растрепанные волосы. Я глажу его по влажной, горячей спине, чувствуя, как постепенно утихает дрожь в теле, уступая место звенящему, абсолютному счастью.

Мне так хочется остаться в этом коконе нежности. Спрятаться здесь, в этом загородном доме, от всего мира. Но реальность безжалостна, и она уже стучится в двери. Время неумолимо утекает.

— Нам пора, Давид, — тихо шепчу я, нехотя отстраняясь и целуя его в шею. — Бабушка ждет.

Он тяжело вздыхает, неохотно выпуская меня из объятий, но тут же кивает. Взгляд его мгновенно становится собранным и серьезным.

Мы быстро одеваемся. Я натягиваю платье, оглядываясь в поисках верхней одежды. Моего старого, дутого пуховика здесь нет — он так и остался висеть в гардеробе университета.

Давид, перехватив мой растерянный взгляд, молча подходит к креслу. Он берет свой пиджак и, не слушая моих слабых возражений, накидывает мне на плечи, бережно подвернув слишком длинные рукава, чтобы освободить мои кисти.

Мы выходим из дома, прыгаем в «Порше» и мчимся в кардиоцентр.

Время словно ускоряется, сжимаясь в тугую, звенящую пружину. Пейзажи за окном смазываются в серую полосу. Давид ведёт машину уверенно и быстро, одной рукой твёрдо сжимая руль, а другой — крепко держа мою ледяную ладонь, покоящуюся на подлокотнике. Большим пальцем он поглаживает костяшки моих пальцев, передавая мне своё спокойствие, но внутри меня всё равно нарастает паника.

Больница встречает нас резким запахом хлорки, медикаментов и той особенной, гнетущей тишиной, которая бывает только в таких местах.

В кабинете заведующего отделением я сижу на краешке стула. Руки дрожат так сильно, что я с трудом удерживаю ручку, подписывая многостраничный договор на оказание платных медицинских услуг. Строчки прыгают перед глазами. Давид стоит прямо за моей спиной. Он не говорит ни слова, просто кладет свои тяжелые, горячие ладони мне на плечи. И это прикосновение работает лучше любого успокоительного.

Я достаю из внутреннего кармана пиджака тот самый кожаный конверт и отдаю деньги в кассу. Полмиллиона. Цена жизни.

— Операцию проведем сегодня же, через два часа, — говорит врач, просматривая карту Зои Ивановны и поправляя очки на переносице. Его голос звучит сухо, но профессионально. — Времени ждать больше нет, мы и так потеряли слишком много. Клапан в критическом состоянии, любая задержка может стать фатальной. Подготовка уже началась. Вы можете зайти к ней буквально на пять минут перед наркозом. Только умоляю, без слёз. Пациентке нельзя волноваться.

— Я поняла. Спасибо вам, доктор, — сдавленно шепчу я, поднимаясь со стула.

Оставив Давида ждать меня у поста медсестры, я на ватных ногах иду в сторону бабушки. Каждый шаг отдается гулом в голове. Толкаю тяжелую пластиковую дверь и захожу в палату интенсивной терапии.

Здесь полумрак и пугающе мерно пищат мониторы. Бабушка лежит на высокой функциональной кровати. Услышав шаги, она поворачивает голову. Наши взгляды встречаются, и её тусклые глаза вдруг освещаются такой яркой, теплой надеждой, что у меня перехватывает дыхание. Ей уже сказали про операцию.

— Верочка… — слабо, едва слышно шепчет она из-под прозрачной кислородной маски.

Я бросаюсь к ней, падаю на колени прямо на жесткий линолеум возле кровати и двумя руками сжимаю её сухую, испещренную венками и морщинками ладонь. Прижимаю её к своей щеке. Слезы, которые я так старалась сдержать, градом катятся по моему лицу, обжигая кожу.

— Ба, мы всё оплатили. Я выиграла грант! — вру я сквозь слезы, торопливо и горячо. Я понимаю, что сейчас ей нельзя ни капли волноваться из-за настоящей истории с Давидом, из-за скандалов и шантажа. Ей нужен покой. — Я победила, Ба! Представляешь? Деньги перевели, я всё отдала врачу. Сейчас тебя заберут в операционную, тебе поменяют клапан, и всё будет хорошо! Ты будешь жить, слышишь? Мы еще на твое восьмидесятилетие будем танцевать!

У бабушки на глазах тоже наворачиваются слезы. Они блестят в свете медицинских ламп и медленно скатываются по вискам в седые