Мажор. Сыграй мою невесту - Шарлотта Эйзинбург

Наши лбы соприкасаются. Давид тяжело, прерывисто дышит. В тусклом свете из коридора я вижу, как расширены его зрачки — они почти поглотили радужку, превратив глаза в два черных омута. Я тоже дышу быстро и часто, ловя его выдохи. Внизу живота скручивается тугой, горячий узел, а по коже снова и снова бегут мурашки от того, как тесно наши тела прижаты друг к другу.

Он склоняется ниже. И целует меня снова.

Этот поцелуй совсем другой. Невероятно нежный, трепетный, ласковый. Давид едва касается моих губ своими, пробует их на вкус, дразнит, заставляя меня саму тянуться к нему за добавкой. Каждое скольжение его языка вызывает внизу живота сладкую, тянущую пульсацию. Я растворяюсь в этих ощущениях, забывая обо всем на свете.

— Я хочу пригласить тебя на свидание, Вера, — хрипло шепчет он, глядя мне прямо в глаза. — Прямо сейчас. Пошли отсюда.

Я слабо усмехаюсь, голова еще кружится от поцелуя.

— Куда?

— Куда угодно. Подальше от этого цирка. Пошли.

Он решительно переплетает свои пальцы с моими и тянет за собой. Мы вылетаем из подсобки в коридор. Где-то позади раздается громовой рёв его отца, но Давид даже не замедляет шаг.

Мы выскакиваем на улицу. Осенний ноябрьский ветер с размаху бьет ледяной плетью по моим голым плечам — пуховик так и остался в гардеробе. Меня пробивает дрожь, но Давид уже распахивает передо мной дверь «Порше».

Я падаю на кожаное сиденье. Давид прыгает за руль, мотор ревёт, и мы срываемся с места, оставляя университет далеко позади.

Сердце бьется как бешеное. Я смотрю в окно, обхватив себя руками за плечи. Это всё неправильно. Так не должно быть. Я должна ненавидеть его. Но почему, когда я просто смотрю на него, внутри всё переворачивается вверх дном?

Давид на секунду отрывает взгляд от дороги и смотрит на меня. На его губах играет та самая дерзкая ухмылка, а в хитрых глазах плещется чистый огонь и страсть. Он протягивает руку, берет мою ледяную ладошку и крепко, согревающе сжимает её в своей.

— О чём ты думаешь, Вера? — мягко спрашивает он.

Я качаю головой, нервно хмыкаю и прочищаю горло, пытаясь избавиться от вставшего кома.

— Я не знаю, Давид. Что теперь будет?

— Всё будет хорошо, — абсолютно спокойно отвечает он, поглаживая костяшки моих пальцев. — Не переживай вообще ни о чём.

Глава 21

«Порше» плавно сворачивает с асфальтированной трассы на узкую лесную дорогу, гравий тихо шуршит под шинами. Фары выхватывают из темноты высокие сосны, и вскоре мы останавливаемся перед небольшим домом.

Я удивленно моргаю. Я ожидала увидеть очередной пафосный особняк в три этажа с колоннами и лепниной, но это… это просто чудо. Аккуратный, стильный домик из темного

бруса в скандинавском стиле, с широкой открытой верандой и панорамными окнами. Он выглядит невероятно уютным и спрятанным от всего мира.

Давид глушит мотор, выходит из машины и, обогнув капот, открывает мою дверь, протягивая руку.

Я вкладываю свои озябшие пальцы в его широкую ладонь и, выбравшись наружу, нервно усмехаюсь:

— С каких это пор ты стал таким галантным, Монахов?

Он захлопывает дверцу, не выпуская мою руку, и на его губах играет та самая дразнящая, самоуверенная ухмылка.

— Наслаждайся, катастрофа. Это эксклюзивная опция. Включается только для колючих мышек, которые сбегают со мной посреди ночи.

Мы поднимаемся по деревянным ступеням на веранду. Давид отпирает дверь, щелкает выключателем, и дом оживает.

Внутри пахнет хвоей, деревом и легким, едва уловимым запахом мужского парфюма. Просторная гостиная с высоким потолком, пушистый ковер, огромный кожаный диван и настоящий каменный камин.

— Располагайся. Будешь вино? — Давид снимает пиджак, бросает его на кресло и направляется к небольшому бару в углу комнаты.

Я стою посреди гостиной, обхватив себя руками за плечи. Меня бьет легкая дрожь — то ли от ноябрьского холода, то ли от осознания того, где я и с кем.

— Нет, спасибо, — тихо отвечаю я.

Он замирает с бутылкой в руке. Медленно оборачивается, сканируя мою напряженную фигуру, мои голые плечи в тонком шелке.

— Ты совсем замерзла, — поставив бутылку на кофейный столик, он подходит к камину, нажимает пару кнопок на скрытой панели, и внутри вспыхивает теплое, живое пламя газовой горелки.

Затем, взяв с дивана красный шерстяной плед, он подходит ко мне заботливо, почти невесомо укутывает мои плечи.

— Спасибо, — выдыхаю я, инстинктивно кутаясь в мягкую ткань. Тепло мгновенно начинает разливаться по телу.

Вся эта ситуация кажется мне максимально странной и нереальной. Мы не должны находится здесь вместе. Это всё неправильно. Так не должно быть.

— Вера? — окликает меня Давид, с интересом вглядываясь в моё лицо. — Что у тебя случилось? Почему тебе так срочно понадобились деньги?

Я опускаю глаза на свои туфли. В горле снова встает ком. Я так устала держать всё в себе, устала быть сильной. И под этим его внимательным, требующим правды взглядом моя броня окончательно трещит по швам.

— Это для бабушки, — мой голос дрожит, и я сглатываю, заставляя себя говорить ровно. — У нее стеноз клапана. Сердце изношено. Недавно она упала, случился приступ… Сейчас она в кардиологии, на поддерживающей терапии. Врачи смогли её стабилизировать, но они сказали, что, если её выпишут без операции — дома она уже не справится. Следующий приступ она не переживет. Квоту ждать год, а операция платно стоит почти полмиллиона. Мой грант… это была наша единственная надежда.

Повисает тяжелая тишина. Слышно только, как тихо гудит пламя в камине.

Я поднимаю взгляд. Лицо Давида меняется на глазах. Насмешка и расслабленность исчезают без следа, челюсти плотно сжимаются, а в темных глазах мелькает что-то похожее на болезненное осознание.

Затем он молча тянется к пиджаку, лежащему на кресле, достаёт оттуда конверт и протягивает мне.

— Что это? — я непонимающе хмурюсь.

— Это деньги на лечение твоей бабушки, Вера, — глухо, но твердо говорит он. — Твой грант.

Мои глаза расширяются. Я смотрю на конверт, потом на него, и инстинктивно делаю шаг назад, мотая головой. Эмоции скручиваются в дикий коктейль: шок, робкая надежда, стыд и страх.

— Нет… Давид, не надо. Это что, твои личные деньги?

Он криво усмехается.

— Мышка, я обещал тебе помочь. И я привык держать свое слово.

Воздух в гостиной внезапно становится густым и тяжелым. Давид делает шаг ко мне. Он смотрит на меня так пронзительно, что по коже бежит табун мурашек. Его взгляд опускается