Мажор. Сыграй мою невесту - Шарлотта Эйзинбург

— Родственники Зои Ивановны?

— Я! Я её внучка, — мой голос срывается на жалкий хрип. — Что с ней?

Врач тяжело вздыхает, пряча руки в карманы.

— Мы стабилизировали состояние. Приступ купирован, она пришла в сознание. Но я буду с вами откровенен. Стеноз клапана перешел в критическую стадию, сердце работает на износ. Я оставляю её в стационаре под строгим наблюдением, но без операции по замене клапана я не могу давать никаких прогнозов. Очередной приступ она может просто не пережить.

— Операция… — я судорожно сглатываю. — Но мы стоим в очереди на квоту в федеральный центр. Нам сказали, ждать еще минимум год.

— У неё нет этого года, девушка, — жестко, но с сочувствием обрывает врач. — Максимум несколько недель. Мы можем провести операцию здесь, в коммерческом отделении кардиоцентра, у нас есть нужные импланты. Но это делается только на платной основе. Ищите деньги.

Врач разрешает мне зайти буквально на пять минут.

В палате интенсивной терапии пищит аппаратура. Бабушка лежит на высокой кровати, опутанная проводами. Она выглядит такой маленькой, такой хрупкой, словно сделана из тонкого стекла.

Я на ватных ногах подхожу к ней и осторожно беру её сухую, прохладную ладонь в свои.

— Напугала я тебя, внуча… — её голос шелестит, едва слышный из-под кислородной маски.

В горле встает огромный, горький комок. Глаза обжигает слезами, но я изо всех сил стискиваю зубы, заставляя себя улыбаться. Я не имею права плакать при ней.

— Всё хорошо, Ба. Всё будет хорошо, слышишь? — шепчу я, целуя её костяшки. — Врач сказал, нужна операция. Я достану деньги. Они у меня почти есть, правда.

— Да брось ты… — бабушка слабо качает головой, пытаясь улыбнуться в ответ. — Сейчас меня здесь подлечат, прокапают, и не нужна никакая операция. Не переживай, Верочка. Побереги себя.

Я наклоняюсь, осторожно обнимая её, утыкаясь носом в плечо, пахнущее лекарствами, и чувствую, как внутри всё разрывается на куски.

Выйдя в коридор, я забегаю в больничный туалет. Открываю кран на полную мощность и, глядя на свое бледное отражение в зеркале, наконец-то даю волю слезам. Я плачу зло, отчаянно, смывая холодную воду с лица вместе со слезами. Слова врача набатом бьют в висках: «Ищите деньги. Ищите деньги».

Достаю из кармана телефон. Два часа ночи.

Дрожащими пальцами нахожу в контактах номер Монахова. Нажимаю вызов. Гудки кажутся бесконечными.

— Не можешь без меня уснуть, Вера? — раздается в динамике его насмешливый, низкий голос.

Я до боли прикусываю губу. Я стараюсь дышать ровно, стараюсь говорить спокойно, но голос предательски дрожит. Я знаю, что он слышит, что я плачу.

— Вера, у тебя что-то случилось? — его тон мгновенно меняется, насмешка исчезает, сменяясь напряжением.

Но я игнорирую его вопрос. Я не буду перед ним унижаться. Не буду давить на жалость мажора. У нас просто бизнес.

— Давид… ты сможешь как можно скорее договориться о гранте? — чеканю я сквозь ком в горле. — Мне нужны деньги в течение трех дней. Максимум.

В трубке повисает тяжелая, звенящая тишина. Кажется, я слышу, как он напряженно дышит.

— Мышка… — наконец, глухо отзывается он. — Всё будет супер. Мы же договорились.

— Спасибо, — сухо бросаю я и нажимаю отбой.

Утро наступает слишком быстро. Я не сомкнула глаз ни на секунду. Под глазами залегли темные, фиолетовые тени, веки опухли от слез. Но слезами горю не поможешь.

Натянув свое старое, безразмерное пальто, я выхожу в промозглый ноябрь. Душный, набитый битком автобус везет меня к университету. Меня толкают со всех сторон, но я не чувствую ничего, кроме ледяного оцепенения внутри.

Я захожу в здание архитектурного. Шумные коридоры, смех студентов, запах дешевого кофе из автомата.

Сворачиваю за угол к своей аудитории и вдруг замираю, словно влетев в невидимую стену.

У панорамного окна стоят двое. Давид и Кристина Волконская.

Кристина что-то весело щебечет, кокетливо накручивая осветленную прядь на палец. А Давид… его рука по-хозяйски лежит на её талии. Он наклоняется к ней и что-то говорит, с легкой ухмылкой на красивом лице. Они выглядят такими близкими. Такими… влюбленными.

Глава 16

Я не спал ни секунды.

Всю ночь я мерил шагами свою комнату, чувствуя себя так, словно меня пропустили через мясорубку. В ушах на повторе крутился её надломленный, дрожащий голос: «Давид… ты сможешь как можно скорее договориться о гранте? Мне нужны деньги в течение трех дней. Максимум».

Она плакала. Я готов был поклясться всем, что у меня есть, что в этот момент она плакала. Но эта упрямая, колючая заноза проигнорировала мой вопрос. Она отгородилась от меня своей непробиваемой стеной, снова сведя всё к нашему чертовому «бизнесу».

Что у неё стряслось? Зачем ей так срочно понадобились эти полмиллиона именно сейчас?

Я набирал её номер раз двадцать после того, как она бросила трубку. Абонент недоступен. И самое паршивое — я знал, что прямо сейчас ничем не могу ей помочь. Я разозлил отца, я поставил этот самый грант под удар своей идиотской выходкой. Теперь мне нужно было выкручиваться так, чтобы и батю переиграть, и Вере деньги достать.

Спустившись на завтрак, я чувствовал себя натянутой струной.

Отец сидел во главе стола, невозмутимо разрезая омлет, словно ночной ссоры не было. Мама пила кофе, Рита листала ленту в телефоне.

— Доброе утро, — хрипло бросил я, падая на стул.

— Надеюсь, ты остыл, Давид, — не поднимая глаз от тарелки, произнес Эдуард Викторович. — И хорошенько подумал над тем, что я сказал тебе ночью. Твои юношеские бунты и увлечение этой девочкой-сиротой обходятся слишком дорого. Делай правильный выбор, пока я не сделал его за тебя.

Моя рука дрогнула. Фарфоровая чашка звякнула о блюдце, и горячий кофе плеснул прямо мне на светлые брюки.

Блядь.

— Выбор? — я резко отодвинул стул, вскакивая на ноги. Кожа на бедре горела от кипятка, но внутри меня полыхало куда сильнее. — Я его уже сделал! Я не планирую продолжать твой бизнес, отец. Мне плевать на холдинг Волкова. Передавайте кресло гендиректора Рите, пусть она правит вашей империей!

Рита подавилась тостом и вытаращила на меня глаза.

— Эй, алё! Мне не нужен этот ваш скучный бизнес! У меня блог, танцы и вообще свои увлечения!

— Не неси чушь, Давид, — отец медленно промокнул губы салфеткой. Его голос был обманчиво мягким, но в нем лязгнула сталь. — Управление империей — не женская работа. Сядь и успокойся.

— Я спокоен, — процедил я сквозь зубы. — А вот вам пора привыкать, что я больше