Мажор. Сыграй мою невесту - Шарлотта Эйзинбург

Вы упомянули реновацию промышленных зон, Вера. Как будущий архитектор, как вы собираетесь решать проблему джентрификации? Вытеснение коренного, небогатого населения из-за роста цен на жилье в таких реконструированных районах неизбежно. Девелоперам и бизнесу это выгодно, а вот вашей «социальной» архитектуре — нет. Что скажете?

Я напрягаюсь. Это удар ниже пояса. Вопрос со звездочкой из реальной практики крупных застройщиков.

Но Вера… Вера меняет правила игры.

Она делает аккуратный глоток красного вина, ставит бокал на стол, и в её синих глазах вдруг вспыхивает такой яркий, профессиональный азарт, что я забываю, как дышать. Паника исчезает без следа.

— Ошибаетесь, Эдуард Викторович, — её голос звучит твёрдо и звонко. — Джентрификация — это не приговор, если закладывать квоты на социальное и арендное жилье еще на этапе проектирования кластера. Вспомните историю. Даже глобальная перепланировка Парижа бароном Османом в девятнадцатом веке столкнулась с этими проблемами, но именно грамотное зонирование спасло город от социального коллапса. Или британский опыт трансформации лондонских доков...

Она говорит спокойно, уверенно, жонглируя архитектурными терминами, экономическими выкладками и историческими фактами так легко, словно всю жизнь выступала на советах директоров.

Я сижу рядом, забыв про свои медальоны из телятины, и просто охреневаю. Она не просто заучка. Она гениальна. Она горит своим делом.

Мама слушает её с легкой, искренней улыбкой. Рита вообще забыла про свою пасту и слушает с открытым ртом. А отец… отец задумчиво трёт подбородок. Он не улыбается, но я слишком хорошо его знаю. Он впечатлён. Капитально впечатлен.

К тому моменту, когда тарелки пустеют, Вера уже непринужденно обсуждает с ним особенности несущих конструкций в современных монолитах.

Но я вижу, как напряжена её идеальная спина под красным шелком. Этот экзамен вытягивает из неё все силы.

На небольшой сцене ресторана зажигаются софиты. Начинает играть живая музыка — низкий, тягучий, чувственный джаз. Саксофон плачет так, что вибрирует где-то под кожей.

Пора спасать мою мышку. И спасать самого себя, потому что я до безумия хочу снова к ней прикоснуться.

Я отодвигаю стул и встаю, протягивая ей ладонь.

— Потанцуем, милая?

Вера поднимает на меня глаза. На её губах сияет идеальная, нежная и благодарная улыбка для моих родителей. Но в синих омутах, устремленных прямо на меня, крупным шрифтом читается: «Я убью тебя, Монахов».

Глава 13

— Спасибо за прекрасный вечер. Я отвезу Веру домой, — Давид пожимает руку отцу, дежурно целует мать в щеку и, по-хозяйски приобняв меня за талию, уводит к выходу.

Остаток ужина прошел на удивление гладко. После моего импровизированного экзамена по урбанистике Эдуард Викторович заметно смягчился. Допрос с пристрастием сменился вполне светской беседой об архитектурных трендах, вкусе поданной телятины и жизненных планах. Мама Давида, окончательно разрядила обстановку и со смехом рассказывала, как в десять лет её сын пытался построить дом на дереве из красного дерева, стянутого у отца со стройки.

Всё было идеально. Но моя щека, которой Давид коснулся губами, продолжала гореть огнем до самого конца ужина. И каждый раз, когда я случайно встречалась с его темным, насмешливым взглядом, тело предательски покрывалось мурашками.

Поскольку Давид за ужином пил «Шато», его «Порше» остался на парковке ресторана, и он вызвал нам такси.

Мы подходим к чёрному премиальному автомобилю. Швейцар услужливо открывает нам дверь. Мы садимся на заднее сиденье. Салон погружён в полумрак, за окном мелькают неоновые вывески ночного города. Напряжение, отпустившее меня в ресторане, снова скручивается в животе тугим узлом. Мы слишком близко.

Я прочищаю горло и, стараясь звучать максимально холодно, нарушаю тишину:

— Моя часть сделки выполнена, Монахов. Твой отец поверил в этот спектакль. Теперь твой ход.

Давид вальяжно откидывается на спинку сиденья, поворачивая ко мне голову. В полутьме его глаза блестят хищно и уверенно.

— Я слова на ветер не бросаю, мышка. У меня есть план, — его голос звучит низко, вибрируя в тесном пространстве машины. — Мой отец — один из главных спонсоров этого гранта. И, надо признать, ты его впечатлила.

— И что дальше?

— Завтра я заеду к Кристине. Вытащу из её макбука все исходники, даты создания файлов и твои чертежи. Положу это отцу на стол и попрошу инициировать официальный пересмотр результатов. Родители Кристины, конечно, не последние люди в городе, но мой старик терпеть не может, когда его личные деньги уходят на откровенный мусор и воровство за его спиной. Дело в шляпе. День-два, и твои полмиллиона переведут тебе на счет.

Я недоверчиво хмурюсь. Звучит слишком просто.

— А ты не боишься, что твоя драгоценная Кристиночка тебя возненавидит за такую подставу? — слова срываются с губ с неожиданной, почти ядовитой горечью.

Давид вдруг подается вперед. Расстояние между нами сокращается до опасного минимума.

— Плевать я на неё хотел, — хрипло роняет он. Его взгляд медленно опускается на мои губы. — Мне сейчас кое-кто другой интересен.

Мое сердце пропускает один тяжелый, болезненный удар. Воздух в легких заканчивается.

Монахов склоняется еще ближе. Я чувствую запах его парфюма, смешанный с нотками дорогого вина. Его губы оказываются в миллиметре от моих, когда он нагло, с дьявольской усмешкой шепчет:

— Кажется, одна колючая катастрофа тоже начинает входить во вкус.

Его горячее дыхание обжигает кожу. Внутри всё скручивается от дикого, неконтролируемого желания податься вперед, сократить этот жалкий миллиметр.

Но я с силой упираюсь ладонями в его твердую грудь.

— Не надо, Давид, — мой голос дрожит, но я упрямо отталкиваю его. — Зрителей здесь нет. Мы уже отыграли свои роли.

Он замирает на секунду. Изучает мое лицо так, словно пытается прочесть мысли, а затем медленно, с понимающей ухмылкой отстраняется, возвращаясь на свою половину сиденья.

Я отворачиваюсь к окну, кусая губы. Кого я обманываю? Я прекрасно понимаю: если бы он сейчас коснулся моих губ — я бы ответила. Ответила так, что всё полетело бы к чертям.

— Кстати, о ролях, — вдруг будничным тоном бросает он, словно ничего не произошло. — Послезавтра в университете Гала-вечер в честь дня основания. Мой отец приглашен как главный меценат, будет толкать речь со сцены.

Я настороженно поворачиваюсь к нему.

— Я прошу тебя пойти туда со мной, — продолжает Давид. — Как моя девушка. Чтобы отец не заподозрил, что наше сегодняшнее шоу было разовой акцией.

— Чего?! — я возмущенно вспыхиваю. — Эй, Монахов, тормози! Уговор был ровно на один ужин!

— Да, — он невозмутимо пожимает плечами. — Но именно на этом вечере отец должен окончательно утвердить перевод гранта. Если ты будешь мелькать у него перед глазами в статусе моей будущей жены, он подпишет бумаги не глядя. Это в твоих же интересах,