Мажор. Сыграй мою невесту - Шарлотта Эйзинбург

Я сжимаю челюсти так, что скрипят зубы. Строительством. Увлекаюсь. Сука.

— Я архитектор, Ева, — сухо чеканю я, едва коснувшись её пальцев. — И дома на заказ не строю.

Отец бросает на меня предупреждающий, тяжелый взгляд.

— Евочка просто любит планировать всё заранее. Это отличное качество для хозяйки, — сглаживает углы Эдуард Викторович.

Из динамиков начинает литься плавная, чувственная мелодия. Живой джаз.

Ева тут же оживляется. Она бесцеремонно хватает меня за предплечье, впиваясь острыми ногтями сквозь ткань смокинга.

— Ой, моя любимая песня! Давид, потанцуем? Пап, мы пойдем?

Я едва сдерживаю порыв закатить глаза. Мой взгляд мечется по залу поверх её зализанной макушки. Где Вера? Я же написал ей. Она должна была уже приехать. Если она сейчас зайдет и увидит меня с этой пластиковой куклой…

Но отец смотрит на меня в упор. Один скандал я уже устроил. Сейчас нужно просто выждать момент, чтобы свалить.

— Пойдем, — сквозь зубы бросаю я и веду её на танцпол.

Ева тут же виснет на мне, прижимаясь всем телом. От её приторного парфюма меня начинает мутить.

— Мы так классно смотримся вместе, правда? — мурлычет она, скользя рукой по моим плечам к затылку. — Все на нас смотрят. Может, сбежим отсюда? У меня в сумочке ключи от номера в отеле напротив…

Она прижимается бедрами к моим, пытаясь соблазнить, но это вызывает лишь глухое отвращение.

— Держи руки при себе, Ева, — я жестко перехватываю её запястье и отстраняю от себя на расстояние. — Ты перепутала меня с кем-то. Угомони свои таланты.

Она обиженно открывает рот, чтобы что-то возразить, но в этот момент музыка резко стихает.

На сцену выходит Кристина.

Я замираю. Инстинкты вопят, что сейчас рванет. Я отпускаю руку Евы и делаю шаг назад.

А дальше происходит катастрофа. Кристина своим мерзким, поставленным голосом начинает лить грязь. Она произносит имя Веры. Называет её воровкой.

И тут на огромном экране за её спиной вспыхивает фотография дневника.

«Я боюсь собственных чувств… он разобьет меня на мелкие куски…» Слова бьют меня под дых. Это её мысли. Она… она правда это написала? Черт.

Зал взрывается хохотом. Я резко оборачиваюсь и вижу её. Вера стоит неподалеку, в том самом красном платье. Бледная как смерть. В её огромных синих глазах плещется такой запредельный, убивающий ужас, что мое сердце пропускает удар.

Я дергаюсь к ней, но мою руку железной хваткой перехватывает отец.

— Что это за цирк, Давид?! — рявкает он мне прямо в ухо, перекрывая смех толпы. — Это правда?! Твоя «гениальная» сиротка пыталась украсть грант у дочери Волконских? И ты притащил эту аферистку к нам на ужин?!

Меня накрывает абсолютным бешенством. Резьба срывается окончательно.

— Она ничего не крала! — рычу я, вырывая руку. — Вера — настоящая победительница! Её проект гениален! А Кристина — тупая, лживая идиотка, которая купила этот грант за папины деньги! Такая же пустая пластиковая кукла, как и твоя драгоценная Ева!

Ева, стоящая рядом, испуганно ахает. Лицо отца багровеет от ярости.

— Ты что несешь?!

— Я закончил играть в твои игры, отец! — бросаю я и поворачиваюсь к толпе.

Веры там уже нет. Я вижу лишь мелькнувший красный подол в дальнем коридоре.

Она убегает.

Я срываюсь с места, расталкивая плечами недоумевающих гостей в смокингах. Дышать тяжело. Я на ходу срываю с шеи удушающую бабочку, расстегиваю верхние пуговицы рубашки.

— Брат, ты куда?! — наперерез мне бросается Артём. — Там же самое шоу началось!

— Пошел на хрен, Тёма! С дороги! — я грубо толкаю его плечом, чуть не сбив с ног, и вылетаю в полутемный коридор.

Слышу всхлипы. Тихие, задушенные, доносящиеся из-за хлипкой двери подсобки.

Я не стучу. Я с силой дергаю ручку и врываюсь внутрь.

Глава 20

Его губы накрывают мои с такой неожиданной, требовательной силой, что у меня мгновенно перехватывает дыхание, отрезая все пути к отступлению.

Поцелуй выходит соленым от моих слез, полным боли и какой-то безумной, звериной жажды. Я мычу, упираясь ладонями в его твердую грудь, бью кулачками, изо всех сил стараясь оттолкнуть. Я не хочу поддаваться. Не хочу быть его очередной победой.

Но Давид не отступает. Его пальцы зарываются в мои растрепанные волосы, фиксируя затылок, а вторая рука по-хозяйски, властно ложится на мою талию, вжимая в себя. И чем сильнее он меня прижимает, тем быстрее рушится моя оборона.

Его губы чуть шершавые, но сквозь эту мужскую грубость проступает такая отчаянная, трепетная нежность, что у меня подкашиваются ноги. Я сдаюсь. Мои руки перестают бить его по плечам и медленно, неуверенно скользят вверх, сжимая воротник его белоснежной рубашки. Я приоткрываю рот, и наши языки сплетаются в сладком, тягучем, сводящем с ума танце.

Горячая ладонь Давида прожигает кожу сквозь тонкий красный шелк. Его дыхание — торопливое, рваное — смешивается с моим. От этого напора, от того, как жадно он меня целует, по всему телу от затылка до пят бежит табун мурашек. Голова идет кругом. В эту секунду, задыхаясь от запаха его парфюма, я с кристальной ясностью понимаю: это мой первый поцелуй. Настоящий. Взрослый.

Эта мысль отрезвляет похлеще ледяного душа.

Я резко упираюсь руками ему в грудь и с силой отталкиваю от себя.

Тяжело дыша, я прижимаю тыльную сторону ладони к покрасневшим, пульсирующим губам.

— Ты… ты танцевал с другой, — мой голос дрожит от едкой обиды. Я не верю ему. Не могу верить. Он богатый парень, наследник империи, типичный мажор, для которого мир — это шведский стол. А я? Девчонка в пальто с чужого плеча. Его отец был абсолютно прав.

— Это была Ева, Вера! — Давид делает ко мне шаг. — Отец, блядь, привез её без предупреждения. Я станцевал с ней полминуты, только чтобы не устроить скандал раньше времени. Я искал тебя! Я пришел сюда за тобой! Я не хочу видеть ни её, ни Кристину, никого из них. Я хочу, чтобы рядом была ты.

Я горько, надломлено усмехаюсь, качая головой. По щеке снова катится предательская слеза.

— Да что ты? А ты уверен, что я не очередное твое увлечение? Не забавная игрушка из трущоб, с которой весело поиграть в спасателя, а потом выбросить?

— Уверен, — чеканит он, не отрывая от меня тёмный взгляд.

Я снова нервно смеюсь, но этот смех обрывается, когда Давид делает резкий рывок вперёд.

Он прижимает меня спиной к прохладной стене подсобки. Одна его рука ложится мне на талию, медленно, обжигающе гладит сквозь