Искра. Чужая земля. - Ирина Савицкая

Алиса подняла голову. Михай стоял у входа в старую башню и выглядел так, будто лимон съел.

Алиса вытерла руки о подол (чистого все равно нет), поправила платок, который теперь носила постоянно, — волосы вечно лезли в лицо.

— Зови. Встречу здесь, во дворе. В доме у меня ни стульев, ни стола, негде присесть.

Михай кивнул и исчез.

Алиса оглядела двор. Картина маслом: грязь, лужи, тощие куры, в углу — куча камней для печи, рядом телега с глиной, на телеге дремлет Лева, раскинув лапы. Пара мужиков чинят забор, заметив неладное, насторожились.

— Лева, — позвала Алиса. — Слезай. Встречай гостей.

Кот приоткрыл один глаз, оценил обстановку, спрыгнул с телеги и уселся у ног Алисы с видом телохранителя.

Ворота — те самые, что держались на честном слове да на соплях из веревок, — распахнулись с жалобным скрипом, будто предупреждая: свои не открывают так нагло.

Во двор въехали трое.

Первого Алиса разглядела сразу — такие люди не умеют быть незаметными. Лет сорока, холеный, сытый той особенной сытостью, которая бывает только у тех, кто никогда не знал голода. Добротный плащ из хорошего сукна, сапоги без единого пятнышка грязи — как он умудрился проехать по разбитой дороге и остаться чистым, оставалось загадкой. Лошадь под ним была дорогая, породистая, с блестящей шкурой и гордой осанкой — такая же холеная, как хозяин.

Лицо у него было гладкое, лоснящееся, будто смазанное маслом. Глаза — маленькие, быстрые, бегающие. Так смотрят люди, которые привыкли считать чужие деньги и прикидывать, сколько можно урвать для себя. Типичный управляющий, каких Алиса встречала в книгах и кино: из тех, кто с каждого рубля имеет свой процент и чувствует себя хозяином жизни, хотя сам никогда ничего не создавал.

За ним — двое.

Эти спешиваться не стали. Остались в седлах, нависая над двором, как две горы мяса. Тупые рожи, маленькие глазки, ручищи, которыми можно подковы гнуть. Охрана. Такая охрана не думает — такая охрана выполняет приказы и давит массой. У них даже лица были какие-то неразличимые — будто их лепил один скульптор из одного материала, да забыл добавить деталей.

Главный слез с лошади — осторожно, брезгливо оглядывая грязь. Перешагнул через лужу, будто она была заразной, и направился к Алисе. Поклонился — ровно настолько, чтобы нельзя было придраться, но чтобы сразу стало ясно: это не уважение, это пародия на уважение.

— Баронесса фон Эйден? — Голос у него оказался сладким, как патока, которой мух травят. — Позвольте представиться: Гюнтер, управляющий его светлости барона Рутгера фон Крюка. Можно сказать, ваш будущий сосед.

Гюнтер — типичный "серый кардинал" при сильном господине. Холеный, сытый, самоуверенный, но трусоватый. Он привык к легким победам, к тому, что перед ним заискивают. Прямота и агрессия Алисы выбили его из колеи — он не готов к такому отпору, потому что его сила всегда была в чужой слабости. Рутгер — за его спиной угадывается фигура хищника, который привык брать свое чужими руками. Он не поехал сам — послал управляющего, чтобы прощупать почву и сохранить лицо в случае неудачи. Он расчетлив, терпелив, но не ожидал, что "слабая вдова" окажется крепче, чем думалось.

Алиса смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает холодная, спокойная злость.

Будущий сосед. Красиво сказано. Только сосед — это тот, кто рядом живет. А Рутгер живет рядом уже давно. Значит, «будущий» — это про что-то другое. Про то, что должно случиться. Про то, на что он рассчитывает.

Она вдруг ясно увидела всю картину: Рутгер, который пил с ее покойным мужем, который, может быть, своими руками приказал убить ребенка, теперь сидит в своем поместье и ждет. Ждет, когда вдова, оставшаяся одна в разоренном гнезде, не выдержит. Замерзнет. Умрет с голоду. Сдастся. И тогда земли сами упадут ему в руки.

А этот — этот холеный хорек с бегающими глазками — приехал прощупать. Проверить, насколько она слаба. Насколько готова прогнуться.

— Вообще-то я с поручением от барона, — продолжал Гюнтер, не дождавшись ответа. — Узнать, не нужна ли вам помощь. Вдова, одна, в разоренном поместье... Сами понимаете, зима не за горами.

— Понимаю, — Алиса кивнула, и голос ее прозвучал ровно, будто речь шла о погоде. — Зима близко. Так что давайте быстро. Нужны дрова, еда, теплая одежда, скот, рабочие руки, зерно на посев. Что готов дать ваш барон?

Гюнтер открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

Он явно готовился к другому разговору. К слезам. К жалобам. К просьбам. К тому, что вдова будет хвататься за его рукав и умолять о помощи. А тут — конкретный список. Без дрожи в голосе. Без надежды в глазах.

— Ну, это... — промямлил он, собираясь с мыслями. — Барон, конечно, подумает. Но вообще-то он рассчитывал на более... дружеское общение.

Алиса усмехнулась. Усмешка вышла невеселой.

Дружеское. Это когда я ему земли отдам, а он меня за это не убьет. Или убьет, но вежливо. С улыбкой. По-дружески.

Она посмотрела на Гюнтера в упор, и тот вдруг заерзал под ее взглядом. Странное дело — эта женщина смотрела на него так, будто видела насквозь. Будто знала все, что он думает, все, что он планирует, все, что ему велели.

— Передай своему барону, — сказала Алиса негромко, но отчетливо. — Я никуда не уеду. Я буду здесь жить. И свои земли никому не отдам.

Гюнтер побледнел. Он явно не ожидал такого поворота. За его спиной верзилы заворочались в седлах, но без команды не тронулись — ждали.

— Если он хочет помочь — пусть помогает, — продолжала Алиса. — Едой, дровами, скотом. Я верну. С процентами. Если хочет воевать — пусть воюет.

Она сделала паузу, давая словам улечься.

— Только учти: я всего лишь баба. Мне нечего терять. А у него — земли, люди, скот. Я подожгу его леса. Отравлю колодцы. Буду сражаться до последнего.

Гюнтер стоял, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Краска схлынула с его холеного лица, оставив серую, нездоровую бледность.

— И еще, — добавила Алиса, понизив голос почти до шепота. — Скажи ему: я знаю, по чьему приказу убили моего ребенка. И я найду всех, кто это сделал.

В этот момент сзади вдруг зашипел Лева.

Кот сидел на бревне, выгнув спину дугой, распушив хвост, и шипел так громко, так страшно, что лошади шарахнулись в стороны. Верзилы едва