Босс. Полный клининг - Роза Чайная

Её лицо. Скулы — синие, с жёлтым отливом по краям. Губа разбита, запеклась, чёрная корка посередине. Под глазом — фиолетовый полумесяц, такой плотный, что кажется, если нажать, он не побледнеет.

— Катя… — выдыхаю я.

Она отводит взгляд. Пожимает плечом. Одно. Левым. И тут же морщится — видимо, больно.

— Это ничего. Я упала.

— Упала, — повторяю я. Голос чужой. Не мой. — Ты упала. С какой высоты, Катя? С пятого этажа?

Она молчит. Смотрит в пол. На лице выражение — закрытое, чужое, как у незнакомки.

— Катя, кто это сделал?

— Я сказала — упала. Отстань.

— Не отстану. Ты вся в синяках. У тебя на шее следы пальцев.

— Следи за собой, — она дёргает плечом, отворачивается. — В конце концов, не твоё дело.

— Не моё дело? Ты моя дочь.

— Всё, мам, хватит. Не надо из себя заботливую строить. Не было тебя никогда, и сейчас не надо.

Она уходит в свою комнату. Хлопает дверью так, что стены дрожат.

Я стою в коридоре. Смотрю на закрытую дверь. На её ручку. На щель под ней, откуда пробивается свет.

Слышу, как она ходит по комнате. Шаги быстрые, злые. Потом — тишина.

А потом я слышу это.

Плач.

Не громкий. Не истерика. Она давит его, зажимает ртом, чтобы я не услышала. Но я слышу. Эти всхлипы, эти судорожные вдохи, это то, как она, наверное, закусила край подушки.

Я стою под дверью. Смотрю на её ручку. Вспоминаю, как она была маленькой. Как после школы закрывалась в комнате, потому что дразнили «дочкой уборщицы». Как я стояла тогда под дверью, так же, как сейчас, и не знала, что делать.

Сейчас знаю.

Я открываю дверь.

Она сидит на кровати, поджав ноги, обхватив колени руками. Лицо прячет. Волосы растрепались, упали на лицо. Плечи трясутся.

Я сажусь рядом. Молча. Не обнимаю — она не любит, когда я её трогаю без спроса. Просто сижу, смотрю на её макушку, на тёмные волосы, которые я расчёсывала, когда ей было пять, и она кричала, что больно, а я говорила: «Потерпи, дочка, красота требует жертв».

Теперь красота требует другого.

Я протягиваю руку. Осторожно, медленно, как тогда, когда она была маленькой и я боялась её спугнуть. Кладу ладонь на её голову. Начинаю гладить.

Она дёргается. Но не отстраняется.

— Не надо, — говорит сквозь всхлипы. Голос мокрый, детский. Не тот, которым она огрызалась минуту назад.

— Надо, — говорю я. И продолжаю.

Волосы у неё мягкие, я забыла, какие мягкие. Я глажу их, как тогда, после школы, когда она плакала из-за двойки, из-за мальчишки, из-за того, что у всех есть, а у неё нет. Я глажу и жду.

Она плачет. Долго. Всхлипы затихают, снова накатывают, потом снова затихают. Моя рука не останавливается. Я глажу её по волосам, по плечу, по спине. Она не отстраняется. И это — всё.

— Мам, — говорит она наконец. Голос тихий, сломленный.

— Я здесь.

— Мам, я попала в беду.

— Я вижу, дочка.

— Большую. Очень большую.

Она поднимает голову. Смотрит на меня. Глаза красные, распухшие, на щеках — дорожки от слёз. И под ними — страх. Такой, от которого мне становится холодно.

— Рассказывай, — говорю я.

Она отворачивается. Смотрит в стену. Обхватывает колени руками, прижимает к груди.

— Я должна три миллиона, — говорит она. Тихо. Будто не мне, будто стене. — Вернее, уже три пятьсот. С процентами.

25

Три миллиона.

Слова повисают в воздухе. Я не могу их осмыслить. Три миллиона — это не деньги, это пропасть.

— Сыну Баграмяна. Эдику.

Баграмян. Я знаю эту фамилию. Её знает весь город. Торговые центры, заправки, гостиницы. И поговаривают — не только легальный бизнес. В новостях про него не пишут, но в курилках шепчутся. Серьёзный человек. Опасный. Такой, о котором говорят «неприкасаемый».

Я глажу её по спине. Она не сопротивляется.

— Рассказывай, — повторяю я. Голос ровный, спокойный. Хотя внутри всё трясётся.

И она рассказывает.

Про клуб. Про красивого парня с лимонной Ламборгини, двери которой открываются вверх. Про то, как он был пьяный, как она была пьяная. Про то, как он сказал: «Порулишь». Про то, как она испугалась, а потом перестала бояться.

— Он сидел рядом, — говорит она, и голос становится ровным, будто она не про себя, будто чужую историю рассказывает. — Руку мне на колено положил. Улыбался. Сказал: «Газуй». Я нажала. Страшно было и… не страшно. Свободно. Как будто я — не я. Как будто я — кто-то другой. Кто может себе это позволить.

Я слушаю. Глажу её по плечу. Не перебиваю.

— А потом поворот. Я не вписалась. Всё. Дальше не помню. Очнулась — подушка безопасности, в носу кровь, в ушах звон. Смотрю на него — он в стекло вписался. Лицо в крови, но живой. Машина — всмятку. Капот гармошкой, колёса вывернуты, стекла по всей дороге.

— Катя…

— Он вышел. Позвонил кому-то. Через десять минут приехали люди. Забрали нас. Машину — тоже. Я думала, всё. Сейчас или в больницу, или… А он сказал: «Отвези её домой». И всё. Ни слова больше.

Она замолкает. Сжимает колени. Дышит часто, поверхностно.

— А через два дня приехали сюда, — продолжает она. — Не Эдик. Другие. Взрослые. В чёрном. Сказали: машина — не его, отца. И отец в бешенстве. Ламборгини — лимитка, таких в стране три штуки. Ремонт — три миллиона. Сказали, что я должна. Что если не отдам — найдут. Что Эдик больше не хочет меня видеть, но долг — мой. Я садилась. Я рулила. Я разбила.

Я смотрю на её шею. На пять следов. На разбитую губу. На синий скул.

— Это они тебя? — спрашиваю. Голос не слушается.

Она молчит. Потом кивает.

— Приехали вчера. Сказали, что время вышло. Что давали неделю, а я ни копейки не принесла. Сказали, что если к первому числу не будет денег, то…

Она замолкает. Смотрит в стену. Я вижу, как напряжены её плечи, как побелели пальцы, сжимающие колени.

— То что, Катя?

Она поворачивается ко мне. В глазах — дно. Которое она уже прощупала ногами.

— Пустят по кругу, — говорит она. И в голосе нет эмоций. Вообще. Будто речь не о ней. — Сказали, что у них есть клиенты. Богатые. Которые заплатят. За меня.

Я смотрю на её лицо. На синяки. На следы пальцев на шее. И понимаю, что это уже не угрозы. Это уже было.

— Они тебя… — начинаю я, но голос обрывается.

— Не тронули пока, — она криво усмехается. — Сказали, что это аванс.