Босс. Полный клининг - Роза Чайная

Я смотрю на её шею. На пять следов. На разбитую губу. На синий скул. Это аванс. Это они её душили. Это они её били. Мой ребёнок. Моя девочка.

Я думаю о том, как она кричала на меня в прошлом месяце: «Ты ничего не понимаешь! Ты всю жизнь мыла полы, ты никто! А я буду жить красиво! Я вырвусь!»

И теперь она сидит передо мной, вся в синяках, и говорит, что её пустят по кругу.

— Катя, — говорю я. — Надо в полицию.

— В полицию? — она смеётся. Коротко, хрипло. — Мам, ты вообще… Ты понимаешь, кто Баграмян? Его люди везде. Я пойду в полицию, а на следующий день меня найдут. И тогда уже точно — по кругу. И тебя найдут. Они знают, где я живу.

Я замолкаю. Потому что она права. Я знаю таких. Я убирала в их домах. Я видела их лица, их деньги, их руки. Они не ходят в полицию. Полиция ходит к ним. По звонку.

— Сколько у нас времени? — спрашиваю я.

— До первого числа, — она смотрит на календарь. — Десять дней.

— Три миллиона за десять дней.

— Если не отдам — по кругу. Если сбегу — найдут. Я пробовала. Не уехать.

Я смотрю на неё. На синяки. На следы пальцев. На разбитую губу.

Вспоминаю, как она родилась — три часа, я кричала, а она не кричала, просто смотрела на меня глазами, чёрными, огромными, как у совёнка. Как она первый раз пошла — два шага, упала, встала, пошла снова. Как она в школе плакала из-за двойки по математике, а я говорила: «Ничего, дочка, ты справишься». Как она смотрела на меня, когда я приносила домой форму уборщицы — с брезгливостью, с отвращением, с одним и тем же: «Стыдно, что моя мать полы моет».

Она презирает меня. Всегда презирала. Мои руки, мою работу, мою жизнь. Она мечтала о хрустале и яхтах. Она села пьяной за руль Ламборгини к сыну бандита. И теперь её будут продавать, если я не достану три миллиона.

И она пришла ко мне. Потому что больше не к кому.

Три миллиона.

У меня нет трёх миллионов. У меня нет даже трёхсот тысяч.

Я встаю. Иду к окну. Смотрю во двор. Детская площадка. Качели пустые. Горка пустая. Скамейка пустая. На той скамейке я сидела, когда Кате было три, и мы ели мороженое, и она испачкала всё лицо, и я смеялась, и она смеялась, и небо было синее-синее.

Сейчас небо серое. И я не смеюсь.

Я думаю о Льве. О квартире на Патриарших, которую он предлагал. О счёте, который я не заработаю за десять лет. О его словах: «Ты будешь моей».

И о своих словах: «Я не шлюха».

Я сжимаю подоконник так, что ногти впиваются в дерево.

Три миллиона. Десять дней. Моя дочь.

Катя сидит на кровати, обхватив себя руками, и смотрит в одну точку. Она не плачет. Я не плачу. Мы обе разучились.

26

Я просыпаюсь в пять утра.

Не по будильнику — сама. Тело знает: сегодня нельзя проспать. Сегодня нельзя ошибиться.

Три миллиона.

Я достаю телефон. Захожу в приложение банка. Перевожу всё что накопила на карту.

Этого хватит на бельё. На визажиста — вряд ли. На парикмахера — вряд ли. Я смотрю на остаток и считаю. Потом открываю инстаграм, нахожу дешёвый салон красоты в спальном районе. Запись сегодня. И визажист, и укладка, и маникюр — всё в одном месте. Дёшево. Опыта у них, наверное, как у меня в управлении корпорацией. Но выбора нет.

Я иду в ванную. Смотрю на себя в зеркало.

Женщина, которой предстоит продаться. У неё глаза цвета зелени. Волосы — солома после дешёвой краски. Кожа — пергамент, через который просвечивает усталость.

Я отворачиваюсь.

Выхожу из дома в семь.

Первая остановка — ТЦ. Тот, что на Ленинском. Там есть бельевой бутик, о котором Зоя рассказывала. «Дорогущий, Даш, но вещи — как на другой планете». Мне нужна другая планета. Мне нужно тело, которого у меня нет.

Вхожу в бутик. Стеклянные двери, кожаные кресла, запах духов — терпкий, дорогой, чужой. Продавщица смотрит на меня. Я вижу её взгляд: от моих сапог на плоской подошве до лица, которое не красили уже сто лет. Она видит, кто я. Она знает, что здесь делать нечего.

— Здравствуйте, — говорю я. Голос не дрожит. — Мне нужен комплект. Дорогой. Утягивающий.

Она молчит секунду. Потом улыбается — той улыбкой, которой улыбаются бедным. Но ведёт. Показывает.

Бельё — как вторая кожа. Чёрное, кружевное, такое тонкое, что сквозь него видно свет. Оно лежит на прилавке, как змея, готовая обвиться. Я трогаю пальцами — шёлк струится, скользит, живёт.

— Утягивающее, — говорю я. — Мне нужно, чтобы всё… стало на место.

Продавщица понимает. Приносит другое. Без кружев. Плотное, гладкое, как панцирь. Оно будет держать меня. Сжимать. Превращать в кого-то другого.

Ценник... Я сглатываю, но киваю.

— И чулки, — добавляю. — С силиконовой резинкой. Чтобы не сползали.

Чулки нашлись. Чёрные, ажурные, с узором, похожим на иней. Они стоят ещё три.

Десять тысяч. Почти половина того, что у меня есть.

Я расплачиваюсь. Карта пищит, принимая мою жизнь. Продавщица складывает покупку в пакет из плотной бумаги, с золотыми буквами. Я беру его, и он жжёт пальцы. В нём — моя броня. Моя маскировка.

Следующая остановка — салон красоты в спальном районе. «Леди». Вывеска розовая, буква «Д» не горит. Внутри пахнет ацетоном и сигаретами. На ресепшене девчонка лет семнадцати, в халате, с нарощенными ресницами, которые закрывают пол-лица.

— Здравствуйте, я к вам записана. Визажист, парикмахер и маникюр, — говорю я.

Маникюр делает девочка с фиолетовыми волосами. Молчит. Я смотрю, как она обрабатывает мои ногти — короткие, обкусанные, без единого шанса на красоту. Она покрывает их гель-лаком — цвет «пыльная роза». Нейтральный. Безопасный. Такой, чтобы не отвлекать.

Потом иду к парикмахеру.

— Красились дешёвой краской, да? Корни отросли, седина… Вам бы выкраситься, тон выровнять…

— Нет времени. Сделайте укладку. Чтобы волосы блестели. Чтобы не было видно, что я… — я замолкаю. Что я — бедная. Что я — уборщица. Что я — та, кто не может себе позволить даже этого.

Парикмахер молчит. Потом делает. Моет голову дорогим шампунем, который пахнет миндалём. Сушит. Накручивает на плойку. Волосы ложатся волнами, мягкими, живыми, такими, каких у меня не было никогда.

Смотрю