Имя Твоё - Ася Богданович

— Как ужин у аристократов? Лобстеров отведали? — Дёниц щурился, растягивая губы в насмешливом оскале. Его лицо в лунном свете казалось резким.

Я сделал глоток коньяка, чувствуя, как обжигающая влага растекается по жилам.

— Нет, — проворчал я, глядя в темноту лагеря. — Отведал сотню наигранных эмоций, запил бренди, а теперь закусываю коньяком. Но всё равно маловато — хочу сегодня уснуть как убитый. Завтра веду госпожу Гаудер на экскурсию по заводу.

Дёниц фыркнул, и его смех прозвучал резко и сухо в ночной тишине:

— Не завидую, Герхард. Она, кстати, заключённых на дух не переносит, особенно женщин. Говорят, когда она ещё здесь жила, одной заключённой живот распорола прямо на плацу. Даже охранников тошнило. Ага, тошнило красной капустой, в тот день как раз на завтрак была красная капуста.

— Ты веришь в эти сказки, Дёниц? — я повернулся к нему, разглядывая его смуглое лицо.

— Я? Нет. Думаю, враки. Про жену коменданта из Дахау тоже рассказывали, будто она абажуры из человеческой кожи делала.

— Хватит об этом… есть слухи, от которых достойный человек должен себя ограждать, — я отпил ещё коньяка. — У нас тут поля человеческим пеплом удобряют. Что особенного, даже если это правда?

— Особенно то, что мадам — это мадам, которая ходит в манто и разговаривает на французском. В голове не укладывается…

— Ладно, хватит. Дёниц, у меня дело есть. — Я сделал паузу. — Надо найти телогрейку.

Дениц взглянул на меня из-под фуражки.

— Найдём… — он сказал это с деловой уверенностью, потирая ладонь о колено. — А кому вдруг? — спохватился он, и его брови поползли вверх.

— Не важно, — я отвёл взгляд, чувствуя, что всё ещё не готов ему рассказывать то, что происходило со мной в последние дни.

Он почесал затылок, и его пальцы замерли в волосах:

— Хоть размер-то какой?

— Женский.

— Ну, женский так женский, — безразлично кивнул Дёниц.

— Не стой тут, иди спать, нечего меня сторожить, — я мотнул головой в сторону казармы.

— Не-ет, — он покачал головой, и тень скользнула по его лицу, — Гаудер мне начистит…

— Не начистит, — перебил я, жестом указывая на тёмные окна комендатуры. — Он уже давно спит. Иди.

Я часа два не мог заснуть, позволив себе задуматься о том, что поступал неправильно. Безусловно, я отдавал себе отчёт в собственной жестокости. Но скажите: кто на этой войне вёл себя иначе? Кто?

Русские, поверьте, тоже не были святыми. Никто не радовался, оказавшись в советском плену. Возможно, они были… более убеждёнными, что ли? Хотя это не совсем точное слово. Скорее упрямыми.

Вы скажете — моё сознание было промыто пропагандой Геббельса. Не стану спорить. Но задайтесь вопросом: остаётся ли на войне место для самоанализа, когда ты, охваченный единым порывом, покоряешь страну за страной, город за городом? Когда патриотический угар и вера в собственное величие наполняют тебя с ног до головы? Легко быть человеком, когда мир человечен. Испытание — остаться им, когда мир сошёл с ума. А когда тебе день за днём твердят, что ты — исключительный, часть исключительной нации? Любой поверит. И я верил. Не во всё, конечно. Но в то, что оправдывало мои поступки — или, вернее, их результативность, — да, верил.

«Оберст-лейтенант Герхард Рихтер». Для меня эти слова имели вес. Они значили, что я могу многое. Но, как выяснилось, далеко не всё. Не мог её заставить… И заставлять не хотелось. Ведь в конечном счёте — осознаёт это каждый или нет — мы все мечтаем, чтобы нас любили просто так. Без условий, без приказов, без игры в одолжение.

***

Променад с госпожой Гаудер по заводу и его окрестностям прошёл, вопреки моим опасениям, без видимых осложнений.

День выдался холодным и ветреным. Резкий запах химикатов смешивался со сладковатым амбре её духов, создавая тошнотворную смесь.

Безусловно, я чувствовал себя полнейшим идиотом, ведя под руку эту особу в роскошном манто по грязной промзоне. Её каблуки то и дело вязли в раскисшей земле, и она с брезгливой гримасой приподнимала подол. Мимо, сгорбившись, брели группы заключённых в потрёпанных робах. Их лица были пустыми и невыразительными, но мне повсюду чудились насмешливые взгляды — казалось, они усмехались мне в спину, едва мы проходили мимо.

Ирину в тот день я видел лишь мельком — её высокая фигура промелькнула в толпе у водонапорной башни и растворилась за углом здания. Весь день я провёл, ощущая на себе прилипчивый запах духов Эммы. К вечеру меня начало подташнивать — то ли от этого удушливого аромата, то ли от её манеры вилять бёдрами, будто мы гуляли по променаду в Баден-Висзее.

Когда в дверь моей комнаты постучался Дёниц, я с облегчением отвлёкся от этих неприятных мыслей. На его кителе блестели капли дождя, а в руках он сжимал свёрток из грубой ткани.

— Достал? — спросил я, чувствуя, как ладони становятся влажными.

— Да, — Дёниц бросил короткий взгляд на свёрток у себя в руках. — Женский размер.

— Спасибо, Дёниц! — я ощутил странное облегчение. — Заходи, выпьем. Голова раскалывается после сегодняшнего цирка с госпожой Гаудер.

Он покачал головой, поправляя ремень с кобурой:

— Не могу, Герхард. Херц приказал ехать с Маузером — проверять «настроения» в городе.

— Настроения? — я горько усмехнулся. — Да, говорят, эти поляки научились не только читать, но и настраивать радио на волну Москвы…

Я положил свёрток на стол и вышел на улицу проводить Дёница.

В этот момент воздух над нами вздрогнул от нарастающего свиста. Мы инстинктивно рухнули на землю, вжавшись в грязь. Два советских истребителя с ревущими моторами пронеслись так низко, что я увидел потёртую краску на их фюзеляжах и отчётливые красные звёзды. Они не сбросили бомбы — вероятно, просто вели разведку. Встав на одно колено, я следил, как они летели вдоль бараков, и думал, как легко они могли бы всё здесь превратить в пыль.

Когда гул моторов затих, мы молча поднялись. Дёниц, отряхивая грязь с рукава, коротко кивнул:

— Повезло.

— Сегодня — да, — я провёл рукой по лицу, чувствуя, как сердце медленно успокаивается.

Мы обменялись крепким рукопожатием, и он зашагал к ожидающей машине. Там уже стоял краснощёкий гауптман Маузер, неуклюже придерживая свой бинокль, и с видом глубокого негодования жестикулировал в сторону неба,