Имя Твоё - Ася Богданович

— Ты зря так говоришь. Были годы, когда я не пропускал ни одной премьеры.

— Врёшь.

— Вру, — тут же признал я, пойманный на лжи. Рука сама потянулась к лицу, закрывая глаза, а сквозь пальцы прорывался смех.

— Я так и думала. Всё это — чтобы производить впечатление.

— На кого? На тебя? — фыркнул я. — Не очень-то и хотелось.

Она покачала головой, улыбаясь, и прядь тёмных волос упала на щёку.

Я посмотрел на эту девочку — и вдруг подумал о наших юношеских беседах, которые я уже и забыл, как вести. Когда-то, давно, я тоже умел говорить о чём-то, кроме приказов и фронта. Умел спорить о книгах, смеяться над глупостями, верить, что завтра будет лучше, чем вчера. А теперь? Теперь слова застревали в горле. И я снова вспомнил о нашей разнице в возрасте.

В этом не было ничего… как бы сказать… аморального. В Германии, с её имперскими устоями, браки, где муж значительно старше жены, были обычным делом. Даже поощрялись — мужчина должен быть зрелым, твёрдо стоять на ногах, чтобы вести семью. Я знал это. Понимал. Но меня всё равно не отпускало. Будто какой-то червячок засел в голове и точил, точил изнутри.

Я видел, насколько она ещё наивна. Наивна по-настоящему, не по-детски даже, а той особенной, почти святой наивностью, которая не знала, что мир умеет быть чудовищным. Как она верила в добро, в само добро, как в нечто незыблемое. Ту самую веру, которую я растерял где-то между химической лабораторией, где нас учили создавать новые вещества, и окопами, где мы учились убивать.

Я смотрел на её тонкие пальцы, на эту ещё детскую линию подбородка. И думал: «Что она вообще знала о смерти до этого лагеря?» Пила чай, наверное, где-то, спорила с подругами о пустяках. А мне… мне ничего не стоило пристрелить человека. Вскинуть винтовку, нажать на спуск — и всё. Ни дрожи в руке, ни сомнений. Профессиональный навык, как затянуть ремень потуже или почистить обойму.

Внутри меня словно что-то перевернулось. Я отвернулся, затянулся в последний раз и потушил окурок. Серая лужица дыма ещё мгновение дрожала в воздухе — и растаяла.

За три дня регулярного питания её лицо чуть порозовело, глаза перестали быть такими впалыми, в них затеплилась жизнь. И я захотел перевести её с тяжёлых работ куда-нибудь в заводскую лабораторию. Но нужно было придумать вескую причину. Просто так взять и перевести узника на лёгкую должность нельзя — это вызвало бы вопросы у Гаудера и его прихвостней. Лаборатория была местом относительно чистым и безопасным, туда брали не всех подряд. Требовался предлог, железное обоснование, которое не заставило бы Гаудера поднять бровь и начать копаться в моих мотивах.

— Интересно, что было бы, если бы мы встретились без войны… — продолжил я, глядя, как темнело за окном. — Где-нибудь в берлинской кофейне или … в «Массимо».

Я помолчал, запрокинув голову и наблюдая, как под потолком клубился табачный дым от моего окурка.

Конечно, я и раньше мечтал, чтобы войны не было, чтобы она поскорее закончилась. Но сейчас это желание стало… таким острым и конкретным.

Ирина не ответила, только пожала плечами, поджав губы. Медленно поднявшись, она двинулась к столу, и её вытянутая тень поползла по обоям. Опустившись на стул рядом, она подперла ладонью подбородок и замолчала, глядя в то же окно, что и я.

Становилось всё холоднее. Лагерь тонул в странном сернистом свечении. Солнце давно скрылось, но облака по-прежнему сочились этим желтоватым, мертвенным светом, будто сама ночь отравлена.

Окна бараков стояли тёмными, слепыми пятнами, словно лагерь зажмурился, не в силах вынести это неестественное сияние. Даже звуки казались приглушёнными — шаги постовых отдавались глухо, голоса терялись в плотном воздухе.

Я повернулся к Ирине и наблюдал за ней. В её задумчивом взгляде открывалась какая-то новая, незнакомая глубина.

— А что у тебя с рукой, Герхард? — её вопрос прозвучал неожиданно мягко, нарушая тишину.

Я машинально посмотрел на свою неподвижную левую руку, лежавшую на колене.

— Я говорил, что было ранение, — произнёс я, стараясь звучать небрежно. — Врачи играли в «отрезать или оставить». В итоге оставили — на память. Почти не работает. — Я лишь аккуратно пожал тем самым плечом.

— Поэтому ты здесь?

— Да, — ответил я тихо.

— Это можно вылечить?

— Нет, — бросил я, глядя ей прямо в глаза. — Нервов нет. Кулак почти не сжимается. — Я опустил взгляд на своё искорёженное запястье. — Тебе жаль меня? — спросил я после молчания.

— Да, наверное, — тихо ответила она.

— Я не хочу, чтобы меня жалели. Если больше ничего нет, кроме жалости, то лучше не будем продолжать эту тему.

— Ну, ты же пожалел меня, — она не поднимала глаз.

— Это другое.

— Что другое? — её голос внезапно зазвучал твёрже. — Твоя жалость выглядит снисходительно, а моя — унизительно? А причина лишь в том, что у нас сейчас разное положение.

Ирина сделала паузу, собираясь с мыслями.

— Но в той, другой жизни, я такой же человек, как и ты. Это офицерское звание и все твои регалии там ничего не значат. Но сейчас… сейчас я в таком положении, что приняла твою жалость. Чтобы спасти свою жизнь и жизнь девочек, с которыми я делюсь едой в бараке.

— Я понимаю, — кивнул я, выдержав паузу. — Хотя другие на твоём месте были бы рады этому.

— Ты упрекаешь меня сейчас?

— Нет, — я мотнул головой, резко, почти грубо. — Не хотел я этого говорить.

Мы помолчали. Пламя продолжало трещать, освещая её профиль.

— Хорошо, — внезапно сказала она. — Покажи, как сжимается рука.

И она протянула свою руку — маленькую, бледную, с тонкими пальцами и выступающими костяшками — к моей неподвижной кисти. В груди бешено заколотилось.

Я замешкался, пытаясь понять — не насмешка ли это. Но её рука всё ещё была протянута ко мне.

Медленно я протянул свою… и сжал её ладонь. Кожа оказалась прохладной и удивительно нежной, будто даже лагерный труд не смог полностью стереть её хрупкость.

Не сводя с неё глаз, я притянул её руку к своей груди, чувствуя сквозь ткань мундира лёгкий холод её кожи и тонкое биение пульса на запястье. В этот миг расстояние между нами стало таким маленьким, что я