Имя Твоё - Ася Богданович

Я метался по комнате: от заваленного чертежами стола — к неубранной кровати, от кровати — к окну, и снова назад. Пол скрипел под сапогами. Остановившись на середине, я несколько раз глубоко выдохнул, пытаясь выдавить из себя эту давящую тоску. Дёниц сегодня в лагере не появился, и от этого мука стала только сильнее. В полдень я всё же решил сам отправиться к женскому бараку.

Подойдя к покосившейся двери, я нарочито громко шаркнул сапогами по утоптанной земле, чтобы староста по бараку услышала моё приближение. Дверь тут же распахнулась, и на пороге появилась худая женщина лет пятидесяти с вытянутым, лошадиным лицом. Её глаза мгновенно оценили мои погоны, и на лице застыла подобострастная улыбка.

— Что угодно господину офицеру? — её голос звучал испуганно и услужливо.

— Мне нужна Нестерова. Она работает на заводе. Срочно вызови её сюда.

Женщина закивала с преувеличенным рвением, смешивая русские, польские и немецкие слова в невнятный поток:

— Сию минуту, герр офицер! Сейчас притащу её, сразу, моментально! — Она развернулась и скрылась в полумраке барака, откуда пахло сыростью и немытым телом.

Я остался ждать, чувствуя, как холодный ветер пробирается под мундир. Где-то в глубине двора кричала ворона, и этот звук сливался с отдалённым гулом завода. Я огляделся по сторонам, как преступник.

Ирина вышла, кутаясь в рваный платок, и ветер сразу принялся трепать его концы, словно проверяя на прочность эту жалкую защиту. Её лицо, отличавшееся тонкими чертами, выглядело теперь совсем острым. Меня кольнуло внезапное и неловкое понимание: я кормил её слишком мало. Голод, этот безжалостный ваятель, успел прорисовать скулы и нос чёткими, почти графическими линиями, обнажив ту внутреннюю структуру, которая прежде была скрыта за мягкостью плоти. И в этой своей новой, иссушающей красоте она казалась почти бесплотной, словно жизнь уже начала понемногу отпускать её, забирая обратно то, что когда-то дала. И всё же она была прекрасна. Прекрасна настолько, что смотреть на неё было больно.

Я молча кивнул в сторону глухой задней стены барака, где никогда никого не бывало. К моему удивлению, она, не говоря ни слова, пошла за мной, её стоптанные башмаки ступали почти бесшумно. Мне почудилось — а может, это было лишь желание, — что она была рада меня видеть.

Мы укрылись за углом, где нас скрывали длинные тени от крыши и груда пустых ящиков, пахнущих сырым деревом. Царила тишина, нарушаемая лишь скрипом веток о крышу барака на ветру. Я на всякий случай ещё раз огляделся по сторонам, моё дыхание вырывалось.

— Это тебе, — протянул я свёрток с тёплой одеждой.

Ирина взяла его и быстро развернула. Затем подняла на меня глаза — как мать смотрит на провинившегося сына, который принёс украденную вещь.

— Это… мне? — голос её дрогнул.

— Да, — спокойно ответил я, стараясь скрыть волнение.

— Как?.. как же мне? — она тоже оглянулась и запнулась, не зная, что сказать.

— Просто наденешь и всё. Никто ничего не спросит. А если спросят — скажешь, что выдали на заводе.

Она ещё минуту стояла, разглядывая одежду, склонив голову набок и нервно подёргивая ногой. Вдруг пошёл дождь — сначала редкие капли забарабанили по моей фуражке, но почти сразу небо разверзлось сплошной стеной воды. Крупные, тяжёлые капли стекали по её лицу, попадая в полуоткрытый рот.

— Спасибо вам, — наконец произнесла она, поднимая на меня глаза.

— Послушай… Приходи сегодня. Просто поешь нормально. Я ничего тебе не сделаю, я же обещал, — выпалил я залпом, почти не переводя дыхания.

Она сглотнула, постояла мгновение в нерешительности, затем тихо сказала:

— Хорошо. Но только сегодня.

По моему лицу скользнула лёгкая, почти неуловимая улыбка.

— Иди в барак. Я пришлю охранника вечером.

Я видел, как дверь за ней закрыла та самая женщина с лошадиным лицом, бросившая на меня заискивающий взгляд. Я вытер капли с лица и решительно пошёл к себе, чувствуя удивительное трепетное волнение перед долгожданной встречей.

***

Пока я раскладывал на деревянном столе хлеб, сыр и консервы, она сидела у печки на куске старой овечьей шкуры, поджав под себя босые ноги. Огонь играл в очаге, отбрасывая тёплые блики на её бледную кожу. В воздухе пахло дымом и едой — странно домашний запах, от которого я уже отвык за эти годы войны.

— Можно мне помыться? — тихо спросила она. — Я давно не была в душе.

Я взглянул на неё спокойно, отмечая, как огонь золотил контуры её лица, делая его почти прозрачным:

— Можно. На полке лежит чистое полотенце. — Кивнул я в сторону ванной.

Вернувшись, она немного поела и снова устроилась на шкуре, будто ища защиты в этом клочке животного тепла. Влажные волосы тёмным ореолом обрамляли её лицо, и отдельные капли воды стекали вниз, исчезая в грубой ткани платья. Она смотрела на огонь заворожённо, и пламя отражалось в её широких глазах, делая их ещё более бездонными.

— Господин офицер… — она хотела начать что-то говорить.

— Можешь называть меня Герхард здесь. Не надо говорить «господин офицер», — сказал я неожиданно сам для себя, и эти слова прозвучали, как мне вдруг показалось, немного волнительно.

Она медленно повернулась ко мне, склонив голову набок, как птица, изучающая незнакомый предмет. Я вспомнил, как недавно говорил то же самое жене Гаудера, но сейчас эти слова наполнялись совершенно иным, глубоким смыслом. Я ловил себя на мысли, что жажду услышать своё имя из её уст.

— Я больше не приду, — ответила она, разглядывая свои исхудавшие пальцы.

Я начал качать головой, чувствуя, как что-то сжимается внутри, я так не хотел это слышать:

— Не говори ерунды. Ты здесь умрёшь. Очень быстро.

— Я знаю, — ответила она, и в её голосе не было страха, лишь горькая усталость, как у человека, уже много видевшего. — Ночью в бараке умирает пять-семь женщин. Мы выносим их на улицу, а потом их несут в крематорий. — Она посмотрела на меня, и в её взгляде читался безмолвный укор. Она поджала губы.

— Ты хочешь последовать по этому маршруту? — прозвучал я жёстко.

— Нет, — ответила она просто. — Никто не хочет умирать.

— Я это знаю, — сказал я, вспоминая последнее ранение.

— Я чувствую себя предательницей, — сказала она, отворачиваясь к огню.