Имя Твоё - Ася Богданович

— Разве немцы не думают, что другие нации не достойны жизни? — Ирина произнесла это без вызова, скорее с горьким любопытством человека, пытающегося понять абсурдность происходящего в мире. — Если это так, то вы странно рассуждаете.

Я сморщил лоб, подняв глаза к потолку, где танцевали тени от пламени:

— Я теперь не до конца убеждён в этой теории. Потому что встречаются особи других наций, которых я за всю свою жизнь в Германии ни разу не встречал. Они… удивительные.

Девушка развернулась ко мне, и в этот момент я поднялся со стула и пересел в кресло — старое и потёртое, где кожаная обивка хранила отпечатки времени. Мне внезапно захотелось курить; я всегда любил курить именно в этом кресле, откинувшись на спинку и выпуская дым медленно.

Её взгляд выглядел как странный танец — то опускался к её босым ступням, то поднимался на меня на секунду, за которую она, видимо, пыталась изучить моё лицо. Я почувствовал это. Так давно никто из женщин не разглядывал меня... Я инстинктивно поправил волосы.

— Вы сказали, что вас повесят, когда закончится война. Почему вы так думаете?

Я усмехнулся, выпуская дым. — А что, ты думаешь, русские выдадут мне медаль за руководство заводом?

— Вы думаете, что русские придут?

— Думаю, да. И довольно скоро. — Я посмотрел на огонь. «Господи, я говорю с ней о чём-то, о чём нельзя говорить», — промелькнуло в моей голове.

— Тогда почему вы не отпустите людей из лагеря? Если понимаете, что конец неизбежен?

— Это не я решаю, — ответил я словами, которые сейчас повторяли многие в лагере, словно пытаясь сбросить с себя всю тяжесть ответственности перед надвигающимся крахом.

Она промолчала.

— Так что, ты слишком поздно начала учить немецкий, — сказал я, чтобы разрядить напряжённость. — Скоро он не понадобится.

— Я с детства учила, — ответила она, глядя на меня. — Дело не в войне.

— А в чём? — удивился я.

— Потому что мне нравится этот язык. В отличие от вас, я не провожу параллелей между безумием, которое творится сейчас в Германии, и языком народа, которому сотни лет. Они существуют отдельно.

Я замер с папиросой на полпути ко рту. Этот ответ был последним, чего я ожидал услышать.

Поборов в себе удивление от её проницательности, я решил вернуть себе контроль над ситуацией.

— Но ты же не в детстве всё это поняла, — сказал я с лёгкой усмешкой.

— Нет, — она опустила глаза, перебирая кончик платка. — Моя мама свободно говорила на французском и немецком. У нас в доме хранилось много старых книг на этих языках.

Повисла долгая, тяжёлая пауза. В тишине было слышно, как потрескивают поленья и как учащённо бьётся моё сердце.

— Вы отлично смотритесь с госпожой комендантшей, — произнесла она вдруг тихо, но с какой-то странной уверенностью.

Я резко поднял голову, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— О чём ты?

— Видела вчера вас с ней под руку. Вы, видимо, хорошие знакомые, — её голос звучал ровно.

Коротко усмехнувшись, я решил развеять её заблуждение и, прочистив горло, сказал:

— Мы знакомы всего три дня. Думаю, ты ошиблась в своих наблюдениях.

Не желая допытывать, почему её так задел этот образ — мы с Эммой Гаудер, идущие под руку, — продолжил:

— В лагере я всего три месяца. — Зачем я это говорил? Чтобы оправдать себя, что ещё не успел привыкнуть к запаху пепла, постоянно висящему над лагерем?

— Даже если бы от этого зависела моя жизнь, я бы никогда не согласилась на службу в таком месте, — голос Ирины прозвучал тихо, но твёрдо, упрёк в нём был обращён, как мне показалось, не только ко мне.

— Ты не была на моём месте, чтобы так уверенно это говорить, — я почувствовал, как во рту снова пересыхает.

— И что же за место у вас было, что вы согласились на службу в концлагере? — в её глазах плясали отблески пламени, делая взгляд пронзительным.

— Когда-нибудь расскажу. Не сегодня, — я отвёл глаза. — Пока не уверен, что могу с тобой делиться всем.

— Вы и так сказали уже много лишнего.

— Знаю, — я потушил сигарету в медной пепельнице, наблюдая, как дым медленно умирает.

— Мне, наверное, пора, — произнесла она спокойно, смотря мне прямо в глаза.

Я собрал для неё немного еды: консервы, завёрнутый в бумагу хлеб. Порывшись в ящике стола, нашёл яблоко — одно-единственное, румяное, свежее. Сейчас это становилось неслыханной роскошью даже на офицерской кухне. Она взяла его, и в её глазах вспыхнуло что-то детское, волшебное. Ирина посмотрела на него как на сказочный плод, который должен был погрузить в сон, чтобы проснуться в мире, где нет войны и колючей проволоки. Она вышла и уже на пороге, чуть повернувшись, так что я увидел её белоснежный профиль на фоне ночи, тихо сказала:

— Спасибо… Герхард.

Глава 4. До того, как пропоёт петух

Ирина приходила ко мне уже третий день. Между нами ничего не было — ничего, кроме разговоров, украдких взглядов и тягостной недосказанности, которую никак не удавалось преодолеть. Я ни разу не прикоснулся к ней. Мы подолгу сидели так: я — в кресле, она — на овечьей шкуре у печки, и меня до физической боли тянуло к ней. Порой голова кружилась от одного её вида. Но я бы не переступил черту.

— Смотреть «Травиату» в России, в Большом театре, — сказал я, ловя себя на том, что просто хотел слышать её голос, — это всё равно что есть устрицы в Баварии. Ей-богу, Ирина, это странно.

— Хорошо, а где же тогда её смотреть? В Ла Скала? — в её глазах плескалась насмешка.

— В Массимо, конечно же, в Массимо! — я развёл руками, будто это было очевидно.

— Тогда что же в Большом? — не сдавалась она. — Только «Лебединое озеро»? Зачем тогда во Франции ставили «Весну священную»? Разве ЭТО не странно?

— Это не странно. Это была экзотика. А то, о чём ты говоришь, — абсурд.

Она засмеялась, и звук этот был таким же редким и драгоценным, как солнечный луч.

— Герхард, ты