Имя Твоё - Ася Богданович

гигантского, умирающего дождевого червя: где-то она ещё шевелилась, пытаясь уползти с дороги, где-то её уже раздавили сапогом, а где-то она окончательно потеряла надежду и застыла, став бледным напоминанием о том, что когда-то здесь была жизнь. Мёртвых, тех, кто не перенёс дороги или умер уже на плацу, волокли за руки и ноги, относили в сторону и сваливали в груду. Остальные, апатичные или ещё полные трепетного ужаса, продолжали чего-то ждать — может, чуда, может, просто конца. У Маузера было красное от напряжения лицо, время от времени он с размаху пинал кого-нибудь из них сапогом в живот или в бок, хрипло бросая: «Утихомирься, свинья!»

Я подошёл к краю этой человеческой трясины. Сделав глубокий вдох, я на русском, польском, чешском, немецком и идише прокричал в наступившую на мгновение тишину:

— Химики! Физики! Инженеры! Есть такие? Не бойтесь! Вам дадут суп и одежду! Химики! Физики! Инженеры!

Слова эхом раскатились по плацу, затерявшись в ропоте и стонах. Из двухсот человек сперва не отозвался никто. Лишь спустя долгую паузу из толпы медленно, как бы нехотя, поднялась худая рука. Я приказал ближайшему охраннику вывести его. Им оказался очень молодой парень, почти мальчик. Его одежда висела на нём мешком, а на ногах были стоптанные башмаки серого цвета на тонкой подошве.

— Я инженер, — сказал он на немецком. На вид ему было не больше восемнадцати.

— Какой ты, к чёрту, инженер? — усмехнулся я, окидывая его взглядом с ног до головы.

— Я... я учусь, — поправился он, сжимая и разжимая пальцы. — Но уже работаю на заводе, так как учусь в вечернюю смену.

— Хорошо, — кивнул я, чувствуя странную смесь разочарования и любопытства. — Посиди пока там. — Я кивнул в сторону деревянной скамейки у входа на завод, покрытой влагой. — Сейчас разберёмся, кто ты такой.

Я прокричал свой призыв ещё раз, вкладывая в голос все силы. Но больше желающих не нашлось. Лишь сотни пустых, уставших и ненавидящих глаз уставились на меня.

Я окинул толпу разочарованным взглядом. Пора было возвращаться на завод, но прежде чем уйти в кабинет и погрузиться в бумаги, мне нужно было увидеть Ирину.

***

— Тебе лучше не приходить несколько дней, — сказал я ей, стоя у водонапорного резервуара. Влажный ветер трепал её волосы, а на моём мундире оседали капли водяной пыли.

— Я знаю, — ответила она, глядя куда-то поверх моего плеча. — Но я не боюсь. — Затем её взгляд резко вернулся ко мне, стал испытующим. — А ты боишься запятнать свою репутацию?

— Я не пожертвую тобой ради репутации, если ты об этом, — отрезал я. — И я бы предпочёл, чтобы ты задавала вопросы прямо, а не так, как ты это делаешь обычно. — Я сделал паузу, чувствуя горечь на языке. — Впрочем… может, ты только и ждёшь, чтобы меня к стенке поставили? Я сам многих поставил. Так что ничего удивительного — теперь моя очередь.

— Никто не знает, как мы умрём, — усмехнулась Ирина.

— Ты так легко готова доверить это судьбе? В моей ситуации это — загадка Полишинеля, но в твоей — нет.

— Ты слишком часто об этом говоришь, Герхард.

— Потому что я готов к этому.

— Я тоже, — прошептала она, и её взгляд снова стал отстранённым. — Ты же не знаешь, что происходит, когда я возвращаюсь в барак. Там... на стенах надписи. Тех, кого уже нет. На разных языках.

Я почувствовал, как что-то сжалось внутри. Я и правда не знал, что происходило с ней за пределами моей комнаты. Вдруг её обижали в бараке? Надо будет поговорить с той... с лошадиной мордой.

— Не думаю, что сегодня время для жалобных историй, — сказал я резко. — Мне пора. Надо многое решить сегодня. Ты — сотрудница завода, без моей юрисдикции тебя не тронут.

Как я потом пожалел об этих словах...

Я развернулся и направился к заводу, чувствуя на себе её взгляд. Весь день провёл среди чертежей и отчётов, в душной атмосфере. Внутри всё кричало, что надо идти к Гаудеру немедленно, но разум подсказывал: если пойти сейчас, это вызовет лишние подозрения. Лучше вечером, под видом сдачи производственного отчёта — того самого, который Гаудер через свою канцелярию отправлял в Берлин, но перед отправкой просматривал лично, хотя никакой необходимости в этом не было. Идеальный предлог.

***

— Ты — идиот, Йозеф!

— Эмма, я прошу, успокойся. Ты должна держать себя в руках.

— Держать в руках?! — её голос взвизгнул. — Только идиот не видит, что происходит! Нам давно пора рвать когти. В Швейцарию, в Америку, чёрт побери, я уже не знаю куда! Надо было продавать всё — и здесь, и в Германии — и бежать, пока не поздно! Надо было не дома скупать, а золото, бриллианты, идиот ты этакий!

— Ты говоришь так, будто твоя страна ничего для тебя не значит! — впервые в голосе Гаудера прорвалось отчаяние. — Я присягал ей, чёрт возьми! Как ты этого не понимаешь?!

— Кому ты давал присягу? Фюреру? И чем он тебе сейчас поможет?

— Все приказы отдавал он! Когда придут, у меня будет оправдание, что я «всего лишь солдат»!

— Ты не солдат — ты идиот! — её крик достиг пика. — Тебя вздёрнут на виселице и сожгут в печи раньше, чем придут твои американцы! А если придут русские — тебя ещё и четвертуют, и меня тоже!

— Эмма, тебе нужно возвращаться в Германию...

— Зачем?! Чтобы меня повесили попозже? Всем известно, что я — жена коменданта концлагеря!

— Всем известно не только это! — прорычал Гаудер.

Внезапно тон Эммы сменился на истерично-жалобный:

— Не дави на меня... Ты знаешь, что это не я... Мне было плохо, голова болела... Она болит иногда, и тогда мне кажется, будто кто-то...

— Прекрати! — он грубо прервал её. — Не притворяйся сумасшедшей, я знаю, что это не так.

Послышались тяжёлые вздохи Эммы.

— Но я этого так не оставлю, — внезапно прошипела она уже совсем другим, холодным голосом. — Они плодят ублюдков, которых потом должен кормить рейх.

— Я разберусь с этим сам. Не лезь в это дело.

Я застыл у дверей комендатуры с отчётом в руках, оглушённый услышанным. Никогда прежде мне не доводилось быть свидетелем такого откровенного разговора, не предназначенного для