Имя Твоё - Ася Богданович

снарядов стоял Герц. Его тщедушная фигура — вечно сутулая, с длинными, тонкими руками — казалась ещё более жалкой на фоне этого плаца. Но голос его… голос был нечеловеческим. Он не говорил — он визжал. Визжал так, что звук резал слух, заставлял морщиться, хотелось заткнуть уши. Слюна летела изо рта, лицо было красным, налившимся кровью, глаза бешено вращались.

— Скрывающих что-либо ждёт суровое наказание! — его голос срывался на фальцет, дрожал, но не умолкал ни на секунду. — За каждый проступок будет наказан виновный и десять человек сверх того!

Я протиснулся вперёд, расталкивая плечом охранников, которые, заметив мои погоны, расступались. И когда я вышел на открытое пространство, передо мной открылась картина, от которой даже у меня, привыкшего видеть многое, кровь застыла в жилах.

Прямо у ворот завода, на грубо сколоченной виселице, болтались тела трёх женщин.

Я замер. Ноги приросли к земле, будто кто-то вогнал меня в этот раскисший грунт по щиколотку. Они были раздеты догола — их истощённые, синеватые тела покрывали синяки и ссадины. Лица, посиневшие и обезображенные, были обращены к толпе — выпученные глаза, застывшие в немом крике, вывалившиеся изо ртов языки. Одна из них, совсем юная, ещё дёргалась в последних судорогах, её пальцы сжимались и разжимались, словно она пыталась ухватиться за что-то невидимое.

И тогда я увидел её. Ту самую беременную женщину. Из-за которой Ирина согласилась остаться в первый день.

Мир вокруг меня сузился до одной точки. Её тело выделялось среди других — на бледной, почти прозрачной коже живота чётко проступал синюшный, неестественный выступ. Между её бёдер стекала алая струйка, капая на промёрзший помост и образуя маленькую, уродливую лужу, которая медленно расползалась по доскам.

— Чёрт… — вырвалось у меня вслух.

В ушах зазвенело. Пронзительно, тонко, как после взрыва, когда закладывает уши и мир становится ватным, нереальным.

«Какого чёрта…» — повторил я про себя. «Кто это придумал»?!

Я немного постоял сзади толпы, скрываясь за спинами заключённых. Время от времени кто-то из них оборачивался, и наши взгляды встречались. Их глаза были мне понятны. Многие, видимо, думали, что это я всё организовал. В них не было ненависти, только пустота, которая остаётся, когда ненавидеть уже нет сил.

Я двинулся дальше сквозь толпу. Охранники грубо расталкивали заключённых прикладами, давая мне дорогу, и те падали беззвучно, как тряпичные куклы.

Герц на мгновение прервал свою речь. Я почувствовал его взгляд, полный немого торжества. Он проводил меня глазами, будто булавкой пригвоздил к позорному столбу. Казалось, он только и ждал этой моей реакции. Затем его голос, пронзительный и отвратительный, вновь взметнулся над толпой.

Наконец протиснувшись сквозь толпу, я добрался до завода. В голове пульсировала одна-единственная мысль, которую я не мог заглушить: «Она же просила за неё. Ирина просила. В самый первый день. А я… я даже не вспомнил о ней до этого утра». Я запер дверь в свой кабинет, привалился спиной к косяку и закрыл глаза. «Это конец», — заметалось в голове.

Передо мной всё ещё стояло тело той девушки — синюшный выступ на животе, алая струйка между бёдер, выпученные глаза, застывшие в немом крике. Я захрипел, едва не задохнувшись от внезапного приступа тошноты. Рука сама потянулась к воротнику, будто тот внезапно стал тесной удавкой, впивающейся в горло. Я рванул пуговицу, расстегнул китель, но легче не стало. Воздух не шёл в лёгкие.

«Надо выяснить, кто приказал», — сказал я себе, с усилием восстанавливая дыхание. «Но я к этому непричастен. Вкладывая смысл в слово “селекция”, я и представить не мог подобного». «Так я ей и скажу, когда спросит…»

Мысль оборвалась, не найдя завершения.

«Впрочем, теперь это уже не важно, — осенило меня с внезапной ясностью. — Козлом отпущения стану я. Особенно в глазах Ирины. Она не станет выяснять, кто отдал приказ, кто затягивал петлю. Она, скорее всего, уже всё для себя решила».

***

— Что это за представление, герр Гаудер? — спросил я, без стука войдя в кабинет коменданта в обеденный час. — Завод — место для производства, а не для театральных представлений и устрашения. С какой стати вы позволили устроить такой спектакль на его территории?

— О чём вы, оберст-лейтенант? — комендант, казалось, искренне изумился.

В ту же секунду в кабинет вошёл Герц.

— Если вы не в курсе происходящего в лагере, то ваш заместитель, быть может, прояснит ситуацию, — холодно парировал я. — Этот великолепный оратор, возомнивший себя Геббельсом, сегодня сорвал утреннюю работу завода.

Герц и впрямь смутился. Он снял фуражку, и его толстые пальцы принялись нервно теребить её край.

— Я и сам не особо одобрял, герр Гаудер, — замялся он, — но госпожа комендантша настаивала… Она сказала, что подобные акции полезны для лагеря, что они держат в узде эту скотину. Решили трёх женщин не отправлять в газовую, а повесить… Ну, перед этим, конечно, избили…

— Гаудер с негодованием начал качать головой. — Заткнись, Герц! Я не желаю этого слышать! — рявкнул комендант. — Кто здесь начальник лагеря? Эмма или я?!

Герц продолжал бормотать извинения. Я же, всё поняв, молча вышел, не в силах оставаться и наблюдать за унизительной экзекуцией, которой подвергался этот идиот Герц.

Вернувшись на место казни, я распорядился, чтобы двое охранников немедленно убрали тела и отнесли их в крематорий. Те, в свою очередь, согнали для этой работы группу заключённых.

Началась тягостная возня. Измождённые мужчины, цепляясь друг за друга, карабкались на шаткий помост, чтобы перерезать верёвки. Заключённые падали, их призрачные тени мелькали в воздухе, а охранники, не вникая в суть, лишь оглушали всех бессмысленными криками.

Наконец, первое тело рухнуло на свежие доски. Это была самая молодая. Даже сейчас, в безжизненной гримасе смерти, её руки сохраняли удивительную, хрупкую гармонию изогнутых линий, лишь тронутую синевой угасания. Она неподвижно лежала на помосте, пока заключённые, шепчась, решали, как нести ношу. Обычный уклад в лагере предписывал волочить трупы, взяв за руки или за ноги, что сохраняло силы тех, кто волок. Но что-то заставило их замереть.

И тогда я увидел, как один из узников, чуть менее истощённый, чем остальные, шагнул вперёд. Он не схватил, а бережно поднял тело на руки — так несут спящих детей или возлюбленных, — и медленно, преодолевая собственную немощь, понёс его по направлению к крематорию.

Когда виселица опустела, я подошёл ближе. Мой взгляд скользнул по отрезанным верёвкам, а затем опустился на деревянный настил. Лужа застывшей