Имя Твоё - Ася Богданович

Маузер отпрянул, но быстро взял себя в руки.

— Нет, конечно. Просто у меня тут связи, — он перешёл на полушепот, оглядываясь по сторонам. — Вы мне — я вам. Мы могли бы стать приятелями и, так сказать, получать взаимную выгоду. Вы же управляете заводом. Всё в ваших руках.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь, Маузер. И не ищу приятельских отношений ради какой бы то ни было выгоды. Думаю, наш разговор бессмыслен.

Гауптман вскинул брови, и на его лице проступило неприкрытое удивление, быстро сменившееся насмешкой.

— Это странно, Рихтер. Вы же сюда не просто так попали, — усмехнулся он. — Наверняка кому-нибудь на лапу дали, чтобы с фронта перевели.

— Меня сослали сюда после ранения, — я пошевелил онемевшей рукой, напоминая себе о боли, которая стала почти родной. — Потому что не работает рука. Не думал, что кто-то сознательно желает попасть в такое место, хотя теперь уже стал сомневаться.

— Сослали? — с неприкрытым презрением передразнил Маузер и вдруг заговорил громко, на весь барак. — А мы тут с самого начала горбатимся, и ничего! А вы, небось, думаете, это всё ерунда? А это для рейха важнее любого фронта!

Я заметил, как на нас оборачивались.

— Раньше мы по пятьдесят жидов в день уничтожали — и то хорошо, — продолжал красномордый, распаляясь. — А сейчас глянь — сотни горят каждый день! Или они вам, может, нравятся, эти жиды? А, Рихтер?

Я промолчал, решив не доставлять ему удовольствия разумным ответом на неразумные вопросы.

Его слова повисли в воздухе на секунду. А затем из дымной мглы, отделившись от гула, донёсся чей-то пьяный выкрик:

— А Иисус-то был евреем!

Маузера будто хлестнули по лицу. Он взметнулся, его багровое лицо стало пунцовым.

— Иисус не был евреем, дубовая твоя башка! — проревел он, и его голос сорвался на визг. — А даже если и был… Мне-то что с того? Бога нету!

В наступившей тишине, густой от дыма и напряжения, прозвучал мой голос — тихий, но чёткий:

— От того, что ты так думаешь, Бог не перестал существовать.

На мгновение воцарилась тишина. Тягучая, звенящая, неестественная для этого прокуренного вертепа. Все взгляды обратились ко мне — ни единого смешка, лишь недоумение. Кто-то переводил глаза с меня на Маузера и обратно, будто ожидая развязки. А сам разудалый гауптман, казалось, закипал. Его лицо покрылось мелкими каплями пота, лоб и верхняя губа внезапно заблестели в тусклом свете ламп. Он молчал, тяжело дыша, и в этом молчании было что-то почти животное.

Я не сдержал короткого, сухого смешка. Через секунду его подхватили другие. Сначала робко, с оглядкой, но потом смех покатился по казарме, набирая силу, смывая напряжение.

Я устал слушать грубые остроты Маузера — рождённые в солдатской среде и для солдатской среды. Я с облегчением ощутил, как хмель наконец окутал моё сознание тяжёлой, но желанной пеленой. Это сулило долгожданный сон — возможность погрузиться в забытьё, не терзаясь мыслями. Чья-то рука подлила мне ещё, и я, не глядя, опрокинул рюмку одним движением. Огонь прокатился по горлу, и мир стал мягче.

Вскоре с дежурства вернулся Дениц. Он быстро выпил пару рюмок, чтобы «догнать» компанию, и сел рядом. Я чувствовал на себе его взгляд — пристальный, чуткий. Он наблюдал за мной украдкой. Казалось, он ощущал всей кожей моё состояние, эту гнетущую тяжесть на душе, эту боль, которую я так тщательно прятал.

— Герхард…

— Что?

Он наклонился ближе, и его голос упал до сокровенного шёпота, в котором странным образом сочетались суровая солдатская прямота и почти братская участливость.

— Привести тебе какую-нибудь женщину?

Я с трудом приподнял голову, ощущая, как затылок отяжелел от хмеля и усталости. В висках стучало, и каждое слово давалось с усилием.

— Не хочу… — выдохнул я. — Это не поможет, Дениц. Да и противно от всего этого… — Я, пожалуй, пойду.

— Посиди ещё. Я ведь только пришёл.

— Пойду спать. Да и Маузер действует на нервы.

— Его можно утихомирить, — в голосе Деница послышалась суровая готовность защищать меня как друга.

— Не стоит. Пусть продолжает свой балаган. Офицерам, кажется, это по душе. — Я помолчал, собираясь с мыслями. — Знаешь, Дениц… — я медленно поднял глаза на своего собеседника, чувствуя, как слова рождались где-то в самой глубине. — Я вот всё думаю: эта система… она ж не ломает нас.

— А что же она делает? — спросил он тихо.

— Показывает, из чего сделан человек на самом деле.

Он усмехнулся с горечью.

— Это очень точная мысль. Особенно в этой комнате.

Дениц развернулся ко мне всем корпусом, и его взгляд — опытный, проницательный — на мгновение задержался на моём лице, будто считывая каждую черту, каждую морщину, каждую тень под глазами.

— Он просто тебе завидует, — сказал Дениц.

— Кто? — спросил я, уже порядком набравшись, и сам удивился тому, как хмель размягчил мой голос, сделав его чужим, вялым.

— Маузер.

— Удивительное дело, — отозвался я, чувствуя, как уголок губ дёргался в слабой усмешке. — Даже я сам себе не завидую.

— Давай я провожу тебя, — произнёс Дениц, делая движение, чтобы встать.

— Не надо, — я поднялся на ноги. Мир качнулся, обретая новые, неверные очертания. — Я сам.

Я вышел из казармы, и ночной воздух ударил в лицо, выжигая остатки хмеля. Каждый шаг давался с трудом, но я упрямо шёл вперёд, отсчитывая шаги: десять, двадцать, тридцать…

Я рухнул на кровать прямо в мундире и сапогах, уткнувшись лицом в подушку, и простонал.

***

На следующий день я прибыл на завод уже после полудня. В своём кабинете я застал Коэна, спящим за столом. Его голова с седыми прядями, выбивавшимися из-под потрёпанной кепки, лежала на сложенных руках. Лицо, изборождённое морщинами, в этот миг было странно безмятежным.

Я грубо встряхнул его за плечо. Он поднялся с трудом, словно из глубоких вод, и его затуманенный взгляд медленно прояснился, натыкаясь на меня.

— Простите, господин директор... — прошептал он, в голосе его слышалось не столько раскаяние, сколько животный страх.

Меня передёрнуло от злости. Я молча вышел в коридор — там стоял охранник, здоровенный детина с пустым взглядом.

— Этому еврею — двадцать плетей, — бросил я ему.

Старик Коэн смотрел на меня огромными, по-детски влажными глазами, в которых