Имя Твоё - Ася Богданович

принял ледяной душ. Вода окатила тело, вызвав мурашки, но не принесла прояснения — лишь оглушительную, звенящую пустоту. Мучительно болела раненая рука, ныла и умоляла расстаться с телом.

Я налил себе вчерашний разогретый на плитке кофе. Густой, чёрный, горький. Он обжигал губы, и его терпкость странным образом резонировала с внутренним состоянием. С сигаретой в зубах я подошёл к окну.

Я отчётливо, до самого нутра, понимал — всё кончено. Всё было кончено ещё до того, как успело начаться. Я лишь напрасно пытался изображать из себя кого-то другого — того, кем она, вероятно, хотела бы меня видеть; цеплялся за призрачную надежду, что ещё не всё потеряно в моей жизни.

Возможно, она и сама строила иллюзии, будто способна меня изменить. Подобное обычно тешит женское самолюбие… Так бывает, когда женщина выходит замуж за пропойцу в надежде его исправить, но чаще он начинает пить ещё ожесточённее, ибо прежняя слабость превращается в запретный плод.

Думая об этом, я почти кожей чувствовал, как моё старое, ледяное нутро снова заполняет меня — вытесняет последние остатки смятения, жалости, всего, что делает человека человеком. И это было… странно приятное, до боли знакомое чувство. Свобода от моральной ответственности. Господи, какое же это упоительное ощущение: стоит мне коснуться дна — а под ним окажется ещё один уровень, ещё глубже.

Было уже светло, и из окна открывался вид на плац — огромный, вытоптанный до земли пятак, опоясанный колючей проволокой. И в этот момент поднялся осенний ветер — внезапный, яростный шквал. В самом центре этого хаоса, пригнувшись, двигалась цепочка заключённых — тёмные, почти бесформенные фигуры в робах. Они тащили на самодельных носилках что-то тяжёлое, металлическое, что звякало и скрежетало на ветру. Ветер бил им в лицо, не давая вздохнуть. Один из них, невысокий, тщедушный, не удержал ношу и рухнул на колени, закрывая лицо руками.

Охранники, двое рослых парней в грязной форме, отреагировали мгновенно. Один из них что-то крикнул, его голос утонул в завывании ветра. Второй, недолго думая, с размаху пнул упавшего сапогом в живот. Тот беззвучно сложился пополам и замер, прижавшись к мокрой земле.

Я на секунду отвернулся, взглянув на свою руку, сжимавшую кружку. Руки побелели. Внутри всё застыло, превратилось в тот же холодный, плотный металл, что тащили на плацу. Чувства не было. Ни гнева, ни жалости. Лишь пустота, зияющая, как прорва. Я поставил кружку, достал из кобуры пистолет. Холодная рукоятка привычно легла в ладонь. Щелчок снятого предохранителя прозвучал оглушительно. Я вышел на улицу, и ветер тут же хлестнул меня по лицу, как будто чья-то рука. Я подошёл к упавшему заключённому и, не целясь, почти не глядя, с короткой дистанции нажал на курок.

Выстрел вышел неудачным, срывным. Не чистый хлопок, а какой-то мокрый, рвущийся звук. Тёплая жидкость брызнула мне в лицо и на рукав. Вдалеке заметил Деница: он наблюдал за картиной, а потом многозначительно покачал головой.

Вернувшись в комнату, я поднёс ладонь к носу: отчётливый, тошнотворный запах железа и соли. Я вдохнул его глубже.

Я тщательно вымыл руки, с особой методичностью протирая кожу между пальцами. Вода в раковине сначала окрасилась в бледно-розовый цвет, расплывающийся причудливыми разводами, а затем постепенно стала прозрачной. Я вытер руки полотенцем, оставив на ткани едва заметные влажные следы.

Я вернулся к окну, взял остывшую кружку и отхлебнул. «А кофе-то дрянной», — промелькнуло в мыслях.

За окном заключённые, сгорбившись, потащили тело застреленного мною еврея к крематорию.

Первым делом, едва переступив порог завода, я отдал распоряжение:

— Перевести заключённую под номером 45611 на работы к дальнему резервуару. Пусть таскает воду там.

Я сел за стол, механически раскрыл папку с вчерашними отчётами. Цифры и строчки плясали перед глазами, не желая слагаться в смысл. Я с силой отодвинул бумаги.

Мысль — отточенная, холодная — вонзилась в сознание: она умрёт здесь. Очень скоро. Болезнь или голод довершат дело. Нужно лишь больше не встречаться с ней. Не называть её имени. Не позволять ей становиться реальностью. Тогда всё кончится. Исчезнет, словно ничего и не было. Я был абсолютно убеждён, что смогу забыть.

Глава 5. 40 дней

Вечером меня потянуло к офицерам. Промочить горло. Находиться одному в комнате стало невыносимо — просто испепеляюще. Я чувствовал, как стены сжимались, стоило лишь остаться наедине с собой.

В офицерской казарме меня встретил знакомый до оскомины смрад: густая смесь перегара и табачного дыма. Воздух дрожал от бестолкового гула десятков голосов. Этот шум напоминал отдалённый грохот артиллерии — такой же монотонный, нескончаемый.

В этой удушающей мути метался гауптман Маузер. Его багровое, одутловатое лицо кричало о запоях громче всяких слов. Он и впрямь напоминал оплывшую бочку, туго перетянутую ремнями мундира. Взлохмаченные волосы липли ко лбу, рубаха на груди распахнулась, открывая заросшее рыжинами, пухлое тело. Он шатался между столами, и казалось, вот-вот рухнет, раздавив собственной тушей первого попавшегося.

Маузер трезвонил на весь барак о своих похождениях с женщинами, пускаясь в такие подробности, что у порядочного человека уши свернулись бы в трубочку. Без стыда, с хриплым хохотом, он выкладывал всё как на духу — грязно, цинично, смакуя каждую пошлую деталь.

Я терпеть не мог подобных откровений. Избегал их всю сознательную жизнь. Для меня существовало только одно правило: всё, что случилось у тебя с женщиной за дверью, должно за этой дверью и остаться. Не важно, кем она была — чистокровной немкой или еврейкой из лагеря. Сути это не меняло. Но здесь, кажется, никому это не приходило в голову. Или они просто перестали об этом думать.

Окончательно напившись, Маузер впился в меня взглядом и подсел на скамью напротив. От него несло потом и перегаром так, что я невольно откинулся назад, пытаясь спастись от этого смрада.

— Вы кажется чем-то расстроены, герр оберст-лейтенант? — его голос прозвучал маслянисто и лживо. — Возможно, вам не нравится наша компания? У нас тут всё по-солдатски. Вы, наверное, к другому привыкли.

— Я пять лет провёл на фронте, Маузер, — ответил я. — В окопной грязи. К ней я привык достаточно.

— К грязи? — уточнил он, кривя губы в ухмылке.

— Именно, — я смотрел ему прямо в глаза, не позволяя себе отвести взгляд.

— Да вы не обижайтесь, оберст-лейтенант, — он расплылся в пьяной улыбке, обнажив жёлтые зубы. — Вы здесь человек новый, я готов всячески помогать. По-дружески, так сказать.

— Я похож на человека, которому