Имя Твоё - Ася Богданович

Через сорок минут я вскочил, оттолкнул их и сам полез в механизм. Сбросил мундир, засучил рукава до локтей. Возился долго, с остервенением, но тоже никак не мог понять, на каком этапе произошла поломка. Минуты уходили одна за другой. Конвейер молчал — тяжело, укоряюще. Те двое стояли рядом и боялись даже пошевелиться или громко вздохнуть — только переглядывались исподтишка.

Холодный пот медленно полз по моей спине, заставляя рубашку липнуть к лопаткам. В висках стучала одна мысль: за суточный простой оборудования мне грозил трибунал. Трибунал…

Я решил ненадолго уйти в кабинет — напиться воды, умыться и попытаться прийти в себя. Инженерам велел разбирать дальше. За столом в моём кабинете, по обыкновению склонившись над инструкцией, исписанной формулами, сидел Коэн. Старый, сгорбленный, с жёлтой, пергаментной кожей.

— Главный конвейер стоит, — сказал я, едва переступив порог, и сам удивился своему голосу: хриплому, чужому.

Я смотрел на него, ловя реакцию старого еврея. Моё положение было отчаянным. Я знал: только Коэн способен мне сейчас помочь. Он единственный понимал конвейерную технику лучше всех здешних инженеров, вместе взятых. Но я также знал, что после той порки наши отношения испорчены. Искренне, как раньше, он не бросится мне помогать.

Старик медленно снял очки. Его густые брови, нависавшие над глазами, дрогнули и изогнулись.

— Господин директор, что инженеры говорят? — спросил он спокойно, без единой дрожи в голосе.

— Ничего не говорят. Эти идиоты… Розенберга приказал расстрелять, — сказал я глухо и отвернулся к раковине.

— Розенберга? — Коэн поморщился, будто проглотил что-то горькое. — Он же только что проходил, детали тащил…

— Ты так и будешь здесь сидеть и обсуждать мои приказы, или, может, пойдёшь посмотришь конвейер? — рявкнул я, не оборачиваясь.

Коэн покашлял, прикрыв рот сухой, сморщенной ладонью.

— Но что я могу, герр директор? Я ведь химик, а не инженер. Я в этом ничего не понимаю.

— Коэн, — сказал я, и голос мой вдруг сел до шёпота. — Ты должен быть благодарен, что я не приказал тогда тебя расстрелять. Не в моих правилах проявлять снисхождение, но я к тебе его проявил.

— Что вы, герр Рихтер, — ответил он, и в его голосе послышалась едва уловимая запинка. — Я ужасно благодарен вам, что вы не приказали расстрелять… тогда… меня.

Он замялся, запутался в этой фразе, и я вдруг понял, что сейчас на самом деле хотел бы сказать ему: «Не держи зла, старик. Это я из-за неё. Из-за той женщины, что с ума меня свела. Я влюблён в неё, старик, а тут ты под горячую руку попал… Клянусь, я не хотел этого».

Я усмехнулся сам себе. «Вот что она из меня сделала! Печную затычку сделала! Которую можно смять как пожелаешь… А я был готов забыть о своих принципах. Как собачонка за ней бегал… Омерзителен я ей…».

Я включил воду. Ледяные струи хлынули на голову, заливаясь за воротник, обжигая холодом, приводя в чувство. Я умывался резкими, отрывистыми движениями, потом сжал край раковины, глядя, как вода стекала с волос и подбородка. Поднял голову, вытерся полотенцем и отбросил его в сторону.

«Я сам себе омерзителен», — прошептал я про себя.

В зеркале на меня смотрело отражение. «Вот он, Герхард Рихтер: никчёмный химик, растративший жизнь не на созидание, а на уничтожение. Знаток своего дела. Фанатик. Офицер вермахта. Скоро всё это будут проклинать — имя твоё будут проклинать. Она уже прокляла… раньше всех», — подумал я, и от этой мысли заныло что-то глубоко внутри.

Я простоял так, наверное, несколько минут, не в силах отвести взгляд от своего отражения. Чувствовал, как по шее стекали ледяные нити, а сам всё смотрел на этого человека, которого так хорошо знал, которым так гордился, но того молодого, того прежнего — давно забыл. Жив ли он? — стало вдруг мне интересно. Я криво улыбнулся, пытаясь прямо сейчас вытащить его из глубин памяти, но ничего не получилось.

— Что с вами, господин директор? — голос Коэна прозвучал тихо, участливо, как у старой няньки.

Я оторвался от зеркала.

— Ничего, — ответил я и сам не узнал своего голоса — глухого, сдавленного.

— Вам плохо? — спросил он с обычной человеческой тревогой.

— Таким, как я… — начал я и замолчал, сглотнув. — Таким, как я, не бывает плохо.

Коэн медленно подошёл — его старческие, шаркающие шаги звучали на удивление твёрдо. Он встал рядом, плечом к плечу, будто мы были равны, будто между нами никогда не было плетей, унижения, крови его семьи. Повернул ко мне своё старое лицо, и я увидел его глаза — светлые, выцветшие, почти прозрачные, но живые. Такие живые, что мне стало стыдно. Потому что я был вдвое младше его, я в сыновья ему годился, а мои глаза были мёртвые. Я только что их видел в зеркале.

— Пойдёмте всё же ещё раз взглянем на конвейер, — сказал он спокойно и по-отечески посмотрел на меня.

— Ты же химик. Ничем не можешь помочь, — бросил я, вскинув лицо, но в голосе уже не было прежней уверенности.

— Если не починю, у вас будут проблемы, герр Рихтер.

— Какого чёрта тебе до моих проблем? — усмехнулся я.

— Я не желаю никому ничего плохого, даже вам, господин директор. Пойдёмте. Я верю, что ещё не всё потеряно.

«Чёртов прохвост», — подумал я. Он видел меня насквозь. Знал, что мне больно. Может, и причину угадал.

Коэн не спускал с меня глаз через зеркало. Я медленно повернулся к нему лицом.

— Сейчас только мундир надену.

— Я вам помогу, герр Рихтер, — сказал он учтиво.

Он подал мне китель, и я просунул руки в рукава. Застегнул пуговицы — одну, вторую, третью, — пригладил волосы, надел фуражку. Я был готов. Готов носить маску дальше.

Мы вошли в цех, я опустился на стул в углу. И вдруг ощутил себя совершенно лишним, таким же бесполезным, как те инженеры, потому что ни у меня, ни у них ничего не вышло. Коэн в одиночку возился у механизма. Он работал молча, лишь изредка просил подать какую-нибудь деталь — и рабочие, спотыкаясь, путаясь в ногах, бросались за ними, как собаки за брошенной палкой.

Через двадцать минут конвейер заработал. Сначала раздался лязг, скрежет, какой-то невнятный хрип. А затем