Имя Твоё - Ася Богданович

Я подошёл ближе, стараясь не смотреть ей в лицо, и спросил, глядя куда-то поверх плеча:

— Где зимняя одежда?

— Забрали в бараке, — она сглотнула, и голос её дрогнул. — Сказали, мне больше не надо.

Я старался говорить ровно, без единой нотки сочувствия:

— Ты заболела или просто замёрзла?

— Замёрзла, — прошептала она.

Несколько секунд я молчал, чувствуя, как бешено колотилось сердце. Её близость снова перехватывала дыхание. Медленно я протянул руку в перчатке, коснулся её плеча и повёл ладонью вниз по руке, ощущая под тонкой тканью каждую косточку, каждый выступающий сустав. Она не сопротивлялась, лишь взглянула на меня — глаза её казались подёрнутыми дымкой. Дышала она чаще обычного, и в ней чувствовалось волнение.

Я сделал это лишь затем, чтобы понять, насколько она исхудала, но, дойдя до её ладони, сжал пальцы — не в силах сдержать нахлынувших чувств. Ирина вскрикнула от боли — коротко, глухо. Развернув её ладонь, я увидел кровавые мозоли. В висках застучало. Машинально, не думая, я снял свои тёплые кожаные перчатки и протянул ей.

— Я не могу этого взять, — покачала она головой.

Я, разумеется, знал это.

— Придёшь ко мне сегодня, — произнёс я бесстрастно, переведя взгляд прямо на неё.

— Я не приду, — ответила она хрипло.

— Это приказ, — отрезал я, уже делая первый шаг прочь.

***

После нашего разговора первым делом я направился на склад. Заведующего на месте не оказалось. Вместо него — лишь кривоносый охранник, сонно развалившийся на шатком стуле у входа. Его китель был расстёгнут на верхнюю пуговицу, ремень неопрятно топорщился. Он посмотрел на меня мутными, ещё не проснувшимися глазами.

Я молча миновал его, направляясь к стеллажам. Тяжёлые ряды полок уходили в полумрак: скатанные одеяла, чемоданы, тонны одежды, кипы нижнего белья.

— Герр оберст-лейтенант! Так нельзя…

Голос охранника ударил в спину — сначала резкий, испуганный, а на последнем слове вдруг переломился в заискивающий, почти просительный. Я обернулся. Он уже стоял, вынырнув из-за стола, и даже слегка склонил голову набок, точно пёс.

— Нужна накладная, — выдохнул он, разведя руками. — Без бумажки… вы же понимаете…

Я ничего не ответил. Повернулся обратно к стеллажам и продолжил отбирать: шерстяные носки, стёганые брюки, свитер грубой вязки, ватник. Охранник не отставал — он топтался в полушаге позади, дышал мне в затылок, и от каждого его всхлипывающего вдоха у меня сводило челюсть.

Когда он окончательно опостылел — а это случилось ровно в ту секунду, как он осмелился дотронуться до моего локтя, — я резко остановился.

— Ты понимаешь, с кем разговариваешь? — спросил я тихо.

Охранник вытянулся так, что, кажется, хрустнули позвонки. Голову втянул в плечи, взгляд приклеил к моей груди, пальцы судорожно прижал к швам. Заговорил — скороговоркой, глотая окончания, будто всю жизнь его учили только двум словам: «так точно». И больше ничему.

— Я... господин оберст-лейтенант... но у меня распоряжение — никому ничего без накладной не выдавать. Никому, — повторил он.

Я сделал полшага к нему.

— Я, может, перед тобой должен отчитываться?

Он вздрогнул.

— Никак нет.

— Так вот. Лучше бы тебе помолчать и сесть там, где ты сидел.

Он не заставил повторять. Развернулся — резко, почти строевым шагом — и поплёлся на своё место. Стул жалобно скрипнул под его тяжестью. Он сел, положив руки на колени, и уставился в пол.

Я набрал вещей, завернул в брезент, перетянул верёвкой. На выходе остановился.

— Как тебя зовут? — спросил я, не глядя на него.

— Шлоссер! — отчеканил он и снова вскочил, вытягиваясь по струнке.

— Ты хороший солдат, Шлоссер.

Он моргнул — удивлённо и недоверчиво. Я подошёл, хлопнул его по плечу — не фамильярно, а почти по-отечески.

— Когда человек курит, — я вынул из кармана запечатанную пачку французских сигарет и протянул ему, — он молчит. Не так ли, Шлоссер?

Он посмотрел на пачку. На мгновение его взгляд задержался на известном рисунке, на глянцевой бумаге — эта вещица сейчас стоила дороже золота. Я видел, как в нём боролись жадность, страх и честность. Он даже открыл рот, чтобы что-то возразить.

Но затем ответил — твёрдо, без заискивания, почти с достоинством:

— Так точно, герр оберст-лейтенант.

Удивительно, как этот день преобразился, наполнившись яркими красками. Мир казался более контрастным и острым, чем был на самом деле. Воздух был свеж и прозрачен. Первый иней, сверкая на оголённых ветвях, переливался всеми оттенками серебра и хрусталя от света прожекторов. Даже серые стены бараков и тусклая колючая проволока обрели в этом свете странную, призрачную красоту.

Я вбежал к себе и бросил свёрток на стол. Воодушевление переполняло меня: сегодня я совершил два значимых дела — добыл для неё вещи и украл для себя право на чувство. И ни то, ни другое кражей не было.

Затем я поспешно разыскал Деница и, стараясь придать голосу как можно более естественное звучание, приказал:

— Ступай в женский барак, передай заключённой 45611: пусть вымоет полы. После дождей в комнате грязи по колено.

Мне показалось, что голос мой прозвучал вполне убедительно. В любом случае, Дениц, выслушав распоряжение, даже бровью не повёл. Он лишь молча кивнул — с той неизменной невозмутимостью, что была ему свойственна, — и направился исполнять приказание.

План мой был продуман до мелочей. Я не хотел встречать её на пороге, не зная, с каких слов начать. Прямое столкновение казалось мне слишком грубым, лишённым всякой тонкости.

Я решил действовать иначе. Меня не будет здесь, когда она придёт, — в это время я отправлюсь на кухню. Там я получу свой вечерний паёк, и, конечно, повар без лишних вопросов добавит что-нибудь к ужину, если я попрошу. Быть может, мне даже удастся раздобыть полбутылки вина.

Затем я вернусь в комнату — будто так и было задумано, будто я просто отлучился за ужином. И всё как-то само собой сложится в разговор. Неловкость первых минут будет преодолена, напряжение смягчится за общим столом. По крайней мере, я на это надеялся.

— Либкнехт, а что у нас сегодня на ужин? — спросил я с наигранной весёлостью, словно уже успел пригубить вина.

— Нут и куриная подлива, — невозмутимо ответил Либкнехт.

Он, к слову, совсем не походил на повара: высокий, долговязый, чуть сутулый. Один глаз у него косил, из-под