Имя Твоё - Ася Богданович

— Не пойдёт, мой друг. Сегодня мне нужен ужин особый.

— И по какому же случаю, господин Рихтер?

Я развёл руками — к счастью, в столовой не было уже ни души.

— Как же, сегодня очередная годовщина Пивного путча!

— Насколько я помню, она не на этот день приходится, Рихтер. Но так и быть: добавлю вам ещё ломоть ветчины и...

— И-и-и... — многозначительно протянул я.

— ...и бутылку сухого. Французского, увы, не осталось, только итальянское.

— Давай, — сказал я. — И суп.

— Суп? — удивился Либкнехт. — Я на ужин его не варил. Но с обеда осталось несколько мисок. Принести вам?

— Принеси, — ответил я, бросив взгляд по сторонам.

Получив изрядный паёк, я вышел из столовой. И тут заметил: пара офицеров всё же сидела за дальним столом, однако они были так поглощены своей беседой, что не обратили на меня ни малейшего внимания.

Меня распирало от упоительного восторга. Но с каждым шагом к своей комнате самоуверенность таяла, уступая место внезапно нахлынувшей мрачности. В памяти всплыли её проклятия. И почему-то ещё те бессмысленные расстрелы, которыми я отметил наше расставание. Я почувствовал, как лицо снова исказила гримаса. Дыхание сбилось, стало тяжёлым, рваным. Я знал — она уже там, за дверью.

Войдя в комнату, я застыл на пороге: Ирина стояла на коленях, вгрызаясь тряпкой в грязный пол. И тут я вспомнил — её руки, изуродованные кровавыми мозолями. Острое чувство вины пронзило меня: почему я не подумал об этом раньше?

Она бросила на меня короткий, ничего не выражающий взгляд и вновь принялась за работу. Я сквозь зубы бросил:

— Перестань.

Положив продукты на стол, я обернулся и увидел, что она, не обращая на меня внимания, по-прежнему с упрямым ожесточением тёрла пол. «Может, не расслышала?» — мелькнуло у меня.

— Перестань! — громче, почти жёстко, повторил я.

Она замерла на мгновение, всего на одно короткое дыхание, но тут же снова принялась за своё, водя по полу окровавленными ладонями.

Визг мокрой тряпки, её сгорбленная спина, этот пульсирующий стук крови в висках — всё слилось в один ослепительный взрыв. Меня жгло раздражение от её непокорности, от этого немого, железного упрямства, читавшегося в каждой линии её фигуры. Я с силой пнул ведро. Грязная вода хлынула на пол, зашипела на раскалённой печке, обдав стены мелкими брызгами.

— Прекрати! — закричал я, потеряв над собой контроль.

Она вскочила с колен и прижалась к стене; грудь её тяжело и часто вздымалась. Я напугал её.

Я бросился к ней, прижал к себе это хрупкое, дрожащее тело и поцеловал прямо в губы — ничего не чувствуя, кроме её горячего, сбивчивого дыхания. Я забыл о её разбитых, запёкшихся губах. Я столько перестрадал, что в этом единственном поцелуе оказалась вся моя боль, всё моё отчаяние, вся моя вина. Она не оттолкнула. Я обнимал её — такую беззащитную, такую невесомую — и целовал снова и снова, пытаясь в одном этом жесте склеить всё, что я разрушил до основания. Голова пошла кругом.

Наконец я с нечеловеческим усилием разжал руки и отступил, будто отрывал себя от единственного, что ещё держало меня в этом мире.

— Я ведь обещал… не трогать тебя. Прости. Я не сдержал слова.

Руки бессильно упали вдоль тела, словно в них больше не осталось ни капли воли. Ирина стояла передо мной растерянная, на ресницах дрожали слёзы, а взгляд упрямо скользил мимо, будто боялся задержаться на моём лице хотя бы мгновение.

— Я люблю тебя, — выдавил я глухо, почти безжизненно. Лицо свела судорога, точно оно отказывалось подчиняться словам, которые я произносил.

Ирина медленно подняла глаза. Её брови чуть приподнялись.

— Ты никогда меня не простишь за то, что я сейчас скажу… — голос дрогнул, я замолчал. — Я ждал. Ждал, когда ты умрёшь. Думал, что тогда всё само собой забудется. Но сердце… оно не отпускает. Ты говорила, что я тебе противен. А может, это было только из-за того, что я тогда натворил? Не из-за меня самого? Дай мне шанс. Один только шанс. У меня ещё есть время всё исправить. Есть время…

Тут я увидел, как Ирина медленно поползла по стене вниз.

«Идиот, — мелькнуло у меня. — Она от голода падает в обморок, а я тут со своими признаниями».

Я подхватил её на руки и бережно уложил на диван. В сознание она вернулась быстро, но каждое её движение говорило о слабости: встать ей будет трудно.

Налив ей тарелку супа, я уже хотел было поднести её к дивану, но она жестом дала понять, что справится сама. Рука моя всё равно потянулась к ней — поддержать, помочь подняться. Ирина же проигнорировала этот порыв: аккуратно приподнялась, опираясь на столешницу, и неторопливо, шаг за шагом, добралась до стола.

Я отрезал хлеба и молча смотрел, как она ест. Руки у неё так дрожали, что ложка постукивала о края тарелки. Губы были разбиты, каждый глоток давался с усилием. Ирина упорно не поднимала глаз.

«Господи, что же я с ней сделал…» — пронеслось в голове тупой, ноющей болью.

— Выпьешь вина? — спросил я негромко, не сводя глаз с её профиля. Лампа скупо выхватывала его из темноты, тени дрожали на щеке Ирины, но я не отводил взгляда.

— Выпью, — бросила она равнодушно, глядя куда-то в сторону стола. Голос был глухой, пустой. — Только можно помыться? От меня воняет.

— Не выдумывай, — усмехнулся я спокойно. — Можешь помыться. В ванной мыло, полотенце и мочалка… для тебя. — Я сделал паузу, вспомнив. — Подожди.

Я взял со стола приготовленный свёрток и протянул ей.

— Вот. Чистая одежда. И тёплая тоже. Старое можешь бросить в печку. — Наши пальцы едва соприкоснулись — мелькнуло короткое тепло и тут же пропало. — И ботинки тебе нашёл. Размер не знал… Может, великоваты.

— Спасибо, — просипела она. — Ту одежду, что вы дали мне у барака… я не сберегла.

Меня кольнуло, что она опять перешла на «вы». Я поморщился.

— Не переживай об этом, — ответил ровно.

Ирина развернулась и шагнула в темноту дверного проёма ванной. Вскоре донёсся сдержанный шум воды. В бараках почти не мылись. В Гинке, конечно, иногда водили в