Имя Твоё - Ася Богданович

Все головы разом повернулись ко мне. Десятки глаз — пьяных и любопытствующих — уставились в мою сторону. Музыка на патефоне, казалось, играла теперь тише, уступая место этой сцене.

Маузер не унимался. Он сделал паузу, наслаждаясь моментом, его взгляд скользнул по лицу Ирины, а затем вернулся ко мне с преувеличенным удивлением.

— Вы же так уверенно говорили, что никак не сможете быть… Интересно, что же всё-таки вас сегодня к нам привело, герр директор?

В зале повисла тягучая, гулкая тишина. Даже патефон, кажется, заело — игла зашипела на последней ноте. Вся показная разухабистость вечеринки на мгновение испарилась, сменившись напряжённым, животным любопытством. Все присутствующие чувствовали — сейчас что-то произойдёт. А Маузер стоял, слегка покачиваясь, с той же победной улыбкой, ждущий моей капитуляции.

Я медленно, с преувеличенным спокойствием, прошёл к столу, отодвинул ближайший к Ирине стул и развалился на нём, приняв вид уставшего, но снисходительного гостя.

— Не понимаю, Маузер, — сказал я, глядя прямо на него сквозь дым. — Меня пригласили на допрос или на день рождения? Здесь вообще наливают?

Мгновенная пауза, и тут же несколько офицеров, уловив возможность разрядить обстановку, подскочили ко мне с бутылкой. Они налили мне полный стакан, чокнулись, их смех прозвучал слишком громко и нервно. Я поднял тяжёлую рюмку.

— За здоровье именинника! — провозгласил я ясным, холодным голосом.

Толпа с облегчением загудела, шум вернулся, но оставался напряжённым, натянутым. Кто-то из младших лейтенантов, уже изрядно навеселе, спросил, зайдёт ли Дениц.

— Вряд ли, — отрезал я, делая небольшой глоток. Жидкость обожгла горло. — На посту стоит. А Гаудер сегодня, как говорят, смотрит в оба.

Кто-то другой, желая продемонстрировать братание, начал показывать мне нож — грубую самоделку, отнятую на досмотре у заключённого. Я кивал, не глядя на лезвие.

Всё это время я кожей чувствовал на себе взгляд Маузера — тяжёлый, изучающий, полный злорадного ожидания. А я украдкой контролировал каждое движение Ирины. Она старалась сидеть неподвижно с прямой спиной. Моё присутствие должно было быть щитом. Ничто не должно было произойти без моего внимания.

Бросив взгляд в угол комнаты, я увидел остальных женщин. Пригнанные сюда для «праздника», они сидели на табуретах, как стадо загнанных овец. Возле них топтались офицеры, наклоняясь, что-то громко объясняя на ломаном языке, насильно подливая водку в стаканы. Их смех резал слух. Женщины выглядели усталыми и мрачными. Почти все сидели, сгорбившись, не поднимая глаз от пола.

— Посмотри, какой у нас цветник, — снова начал Маузер, следя за моим взглядом; голос его пробился сквозь гул. — А я выбрал себе самую красивую. Видел тут когда-нибудь таких?

Он повернулся к Ирине, и без предупреждения его грубая, мясистая ладонь обхватила её подбородок и щёку, стиснула и с силой повернула это невыносимо родное, невыносимо прекрасное лицо в мою сторону. Я увидел её глаза — широко распахнутые, полные не страха, а чистой, первобытной ненависти.

Всё во мне взревело. Каждая мышца, каждый нерв потребовал двинуться с места, размозжить ему голову о край стола. Никто. Никто не смел прикасаться к ней. Моя рука сама потянулась к кобуре под столом.

Но Маузер, кажется, уловил это движение. А может, просто играл наверняка. Его маленький глазки блеснули азартом. Резко, единым движением, красномордый дёрнул Ирину со стула — она вскрикнула от неожиданности — и усадил её к себе на колени, закрывшись ею, как щитом, а свободной рукой обхватил за талию.

— Вот мой сегодняшний подарок! — провозгласил он.

Ирина отчаянно рванулась, оттолкнула его локтем в грудь. Но он был огромен, пьян и силён. Маузер только фыркнул, и его объятие стало ещё плотнее, почти удушающим. Сопротивление Ирины было жалким и страшным в своей беспомощности. Красномордый засмеялся — громко, на всю комнату, приглашая других разделить его триумф.

Я держал себя в руках. Было видно, что он уже изрядно пьян, глаза затуманены, но звериный инстинкт в нём лишь обострился.

— Мы сегодня спать не будем, правда? — Он склонил своё побагровевшее лицо к её уху, обращаясь к Ирине. Она молчала, отвернувшись, тело её было напряжено до дрожи.

— Ни черта не понимает по-нашему, — констатировал гауптман с притворным сожалением. Потом его взгляд стал колючим, испытующим. — Все русские — шлюхи, правда, Рихтер?

Я медленно поднял на него взгляд.

— Не знаю, Маузер. Тебе виднее. Ты у нас главный специалист по этому вопросу.

В зале раздался смех. Маузер нахмурился, но тут же лицо его вновь расплылось в ухмылке.

— Думаю, и тебе, Рихтер, не помешает выбрать девку, — просипел он, кивнув в тёмный угол. — Чтобы скрасить своё вечное одиночество.

Сделав вид, что разглядываю женщин, я повернул голову с холодным, почти брезгливым любопытством.

— Герхард выше этого, — выпалил кто-то из офицеров, пытаясь, видимо, мне угодить.

Медленно обведя всех взглядом, я произнёс:

— Сегодня я, пожалуй, изменю своим правилам.

— Отлично! — рявкнул Маузер, разводя руками. — Выбирай любую!

Я повернулся к нему. Весь шум в комнате, кажется, втянулся в мои слова, как в воронку.

— Хочу твою, — сказал я так уверенно и громко, что мгновенно в казарме воцарилась тишина.

Маузер замер. Его пьяная самоуверенность на миг дрогнула, сменившись растерянностью, а затем — медленно нарастающей яростью.

— Ты же не откажешь товарищу по оружию? — продолжил я, не меняя тона.

И тут толпа ожила. Пьяные голоса, всегда ищущие зрелища, подхватили игру.

— И правда, Маузер! — загудели они. — Рихтер никогда ничего не просил! Ты же не откажешь товарищу!

Красномордый окинул их свирепым взглядом, но понял, что попал в собственную ловушку. Отказать сейчас — значит показаться жалким, нарушить железный закон «братства». Его лицо ещё сильней побагровело от натуги и злости.

— Но… ведь это мой подарок, Рихтер, — выдавил он сквозь зубы.

Я пожал плечами, изобразив легкомысленное безразличие.

— Выберешь себе другую. Думаю, тебе без разницы, кого… пялить ночью. Ты всё равно к утру ничего не вспомнишь.

Взрыв хохота прокатился по комнате. Грубого, облегчённого, поддерживающего меня — или просто радующегося зрелищу.

Маузер ухмыльнулся — жёсткая, беззвучная гримаса, в которой не было ни капли веселья. Затем он с силой, почти как ненужную вещь, толкнул Ирину в мою сторону. Она едва не упала — руки сами инстинктивно протянулись, чтобы её поймать и помочь опуститься на стул рядом.

Когда Ирина села, мой взгляд остался прикован к потухшей сигарете в пепельнице