Имя Твоё - Ася Богданович

Признаться, я и сам не знал, как теперь себя вести. Слова застревали где-то под рёбрами, не находя выхода. Наверное, следовало что-то сказать — что-то правильное, тёплое, что сгладило бы этот утренний холод, — но она опередила меня:

— Меньше всего на свете я хотела бы увидеть этот мундир утром, — выдохнула она.

— Другого у меня нет, — отрезал я, не отрывая глаз от её отражения в зеркале. Выдержав паузу, добавил: — А ты бы какой хотела? С красными звёздами?

— Чтобы его носить, за него надо было воевать, — холодно ответила она.

Я глубоко вдохнул, повернувшись к ней всем корпусом. Душа и без того была вывернута наизнанку, но я отчаянно цеплялся за вчерашнее, не желая его предавать. В скупом свете из окна наши взгляды наконец встретились.

— Скажи мне честно. Ты пожалела? — спросил я, облокотившись о стол в спальне.

Выражение её лица смягчилось. Она растерялась — это было заметно — и явно не хотела, чтобы я так подумал.

— Нет... — выдохнула она.

На моём лице застыла едва уловимая усмешка. Я наблюдал за ней. Ирина рванулась было подняться, но вдруг замерла, почувствовав на себе мой взгляд и собственную наготу. По лицу промелькнула досада.

Я молча протянул ей одежду.

Она опустила глаза — длинные ресницы дрогнули, словно ей было стыдно за сам факт того, что она оказалась в такой унизительной зависимости.

— Откуда взялась моя одежда? — спросила Ирина, всё ещё не поднимая взгляда. В её голосе сквозило смущение, почти детское.

— Дениц принёс, — спокойно ответил я.

— Дениц? — Ирина удивлённо вскинула брови, и в этом движении мелькнуло что-то похожее на брезгливость.

— Да, тот самый, который ударил тебя, когда ты упала.

— У тебя, — отрезала она, чеканя каждую слово, — чудесные друзья в этом лагере.

— Он приносил извинения. Он не мог поступить иначе тогда, — сказал я, стараясь оправдать его, хотя в глубине души понимал, как жалко звучат мои слова.

— У немцев всегда найдутся оправдания, — холодно заметила Ирина.

— Хочешь, я тоже ему врежу? — усмехнулся я, надеясь разрядить разговор дешёвой бравадой.

— Не хочу, — тихо сказала она, наконец поднимая глаза. — Жестокость не лечит жестокость.

Мне ничего не оставалось, кроме как развернуться и выйти, тихо притворив за собой дверь.

И почти сразу из-за тонкой дощатой перегородки донеслось настойчивое, сухое шуршание грубой ткани. Когда Ирина вышла из спальни, то опустилась на стул у голой, выбеленной стены. Её пальцы, дрожавшие от сдавленной бури, что клокотала где-то глубоко внутри, схватились за грубые кожаные шнурки ботинок. Она не завязывала их — нет, она яростно, нервно набрасывала петли.

— Можно узнать, куда ты собралась? — спросил я, уже не в силах выносить это тягостное молчание и её смятение. В горле пересохло, но я старался говорить ровно.

— На работы. Куда же ещё? — ответила Ирина, не отрывая взгляда от ботинок. Пальцы её всё ещё нервно теребили шнурки, хотя те уже давно были затянуты.

— Работы отменяются, — отрезал я и вытащил из кармана пропуск, швырнув его на столешницу. Бумажка с тихим, сухим шлёпком подпрыгнула, описала короткую дугу, приземлилась и замерла.

— Что это? — спросила она глухо, протягивая руку. Её пальцы, заметно дрожа, скользнули по краям листка. Ирина водила глазами по строгим, угловатым немецким буквам, выведенным на бланке, словно пыталась разгадать чужой шифр.

— Я перевёл тебя на завод, — сказал я сухо, стараясь не смотреть на её лицо. — Покажешь это охраннику у ворот. Потом поднимешься на второй этаж и найдёшь старика Коэна. Он объяснит, что делать.

Я намеренно говорил коротко и отрывисто — рубил фразы, как отсекал любые вопросы, любую возможность для спора.

Ирина несколько секунд молча смотрела на пропуск. Я видел, как часто задышала её грудь — взволнованно, сбивчиво, будто она никак не могла поверить в то, что держала в руках.

— Мне идти прямо сейчас? — в её голосе, в первый раз за это утро, я услышал детское, почти наивное любопытство.

— Да. Ты уже опоздала, — не удержался я от колкости.

— А ты? — Она подняла на меня взгляд — чистый, беззащитный, какой-то доверчивый.

— А я приду, когда посчитаю нужным, — ответил я, вложив в голос наигранное высокомерие.

Губы её плотно сжались. Ирина резко развернулась и вышла, даже не взглянув на меня на прощание.

***

В одиннадцать утра я сидел в жёстком кресле перед массивным дубовым столом Гаудера. В кабинете пахло кожей, табаком и старой бумагой. Гаудер, не отрываясь, водил толстым пальцем по разложенной карте, где жирными синими стрелами был обозначен предполагаемый маршрут отступления.

— Система должна работать как швейцарские часы, Рихтер, — его голос, хриплый от утреннего сигаретного дыма, не терпел возражений. — Не «склады», понимаете? Точечные, замаскированные депо. Здесь, в лесном массиве у Дембницы, и здесь, в старых известняковых штольнях под Гросс-Розеном. Снаряды — в тройном запасе. Русские рвут фронт, как гнилую ткань. Нам нужна сеть, на которую можно откатиться, перегруппироваться и снова ударить. — Я знал, что он говорил не своими словами.

Гаудер ткнул в карту так, что под его ногтем осталась вмятина.

— Ваша задача — рассчитать грузоподъёмность и маршруты для этих перевозок. Используйте всё: от штатных грузовиков до гражданских подвод. Всё, что на колёсах или рельсах и может двигаться на запад. Каждый снаряд должен быть учтён.

Комендант откинулся в кресле, и его взгляд, острый и уставший, на мгновение остановился на мне. Но в нём не читалось ничего личного. Ни тени о вчерашнем скандале в казарме, ни намёка на Маузера. Либо этот идиот не донёс, либо — что было куда вероятнее — в этом водовороте панического отступления наша личная драма показалась Гаудеру ничтожной.

— Вопросы есть? — отрезал он, уже достав следующую папку.

Вопросов не было.

Выйдя на улицу, я услышал нарастающий гул и увидел в разрыве серых облаков силуэт ещё одного русского самолёта. Мы уже давно не падали на землю при таком звуке.

Я вошёл в заводской цех, и привычная рутина на время поглотила меня: я бегло проверил конвейеры и дал распоряжения начальнику производства.

Потом поднялся в лаборантскую. Ирина была одна — Коэн, видимо, куда-то отлучился. Увидев меня, она резко оторвала взгляд от пробирок, и её щёки мгновенно покрылись