Имя Твоё - Ася Богданович

Старик растерянно помолчал. На его лице мелькнуло что-то похожее на испуг.

— А в целом… что, герр Рихтер? — переспросил он, словно надеясь, что вопрос рассосётся сам собой.

— Ничего, — отрезал я, понимая, что подробностей мне не добиться. По крайней мере сегодня. — Дай ей перчатки.

— Закончились, господин директор.

Я открыл дверцу в своём столе, не торопясь, с каким-то даже раздражением выдвинул ящик и бросил пару перчаток на стол. Они глухо шлёпнулись о деревянную поверхность.

— Ты можешь сесть там, — кивнул я в угол комнаты. — Ты мне не мешаешь.

Еврей покорно сел к другому столу, развернувшись ко мне спиной. Надел очки, поправил переносицу и погрузился в заполнение журнала. Только перо его слегка подрагивало.

Через несколько минут вернулась Ирина. Она вошла бесшумно, с кофейником в одной руке и одной фарфоровой чашкой — в другой. Девушка подошла вплотную ко мне, поставила чашку на стол и налила кофе. Сидя, я наблюдал за ней снизу вверх: чёткий профиль, сосредоточенные, отточенные движения — ни одного лишнего жеста. Когда она поставила кофейник, я накрыл её руку своей ладонью. На секунду мне показалось, что она замешкалась, но тут же она убрала руку — мягко, но решительно — и украдкой бросила взгляд на спину Коэна.

Я отпил из чашки.

— Спасибо, — сказал я, не поднимая глаз, глядя в бумаги.

Старик чуть повернулся. Я заметил это краем глаза. Он явно был удивлён — моей благодарностью, несвойственной мне, слишком человечной.

— Коэн, — сказал я, не меняя тона, — сходи в первый цех, возьми выборочно пробы и сразу проверяй. Там трое новых. Следи, чтобы чистота не менялась. Найдёшь песок или любую другую примесь — сразу сообщай мне. Без самодеятельности.

Он молча собрал пробирки, аккуратно уложил их в деревянный лоток и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

Мы остались одни.

Снаружи не доносилось ни звука — ни шагов, ни голосов, ни заводского гула. Казалось, весь мир сузился до этих четырёх стен и нас двоих.

— Сегодня я еду в город, — нарушил я тишину. — Хочешь, возьму тебя с собой?

Ирина подняла на меня глаза, и в их глубине мелькнуло что-то похожее на осторожное удивление.

— Как это — с собой? — переспросила она негромко.

— Мне нужен переводчик с польского.

— Но я не знаю польского. — выдохнула она в подлинном смятении.

Я поднял на неё взгляд, позволив себе изобразить лёгкое, почти театральное недоумение.

— Как так? — протянул я неторопливо. — Всегда полагал, что польский с русским почти одинаковые. Разве нет?

Девушка едва заметно, но очень красноречиво улыбнулась — видимо, поняла, что я валяю дурака.

— Нет, герр оберст-лейтенант, это совсем не так.

Я прищурился.

— Забыла за утро, как меня зовут? — спросил я с нарочитой мягкостью.

Ирина покачала головой, и прядь волос упала ей на лоб.

— Ты сам сказал называть тебя по имени только у тебя в комнате.

Я помолчал секунду, обдумывая её слова. Затем произнёс негромко, но отчётливо:

— Тогда и смени «ты» на «вы». Для убедительности.

— Хорошо, Герхард, как скажете, — отозвалась Ирина.

Я покачал головой в улыбке, её маленькое сопротивление позабавило меня.

— Мне в управление города надо, — продолжил я. — Просто подумал, что ты могла бы поехать со мной. Мы могли бы погулять…

— Разве мне можно отсюда выходить? — спросила Ирина тихо.

В её голосе звучало не столько сопротивление, сколько растерянное, почти детское неверие в саму возможность такого предложения. Словно я предложил ей не прогулку, а нечто немыслимое, нарушающее все законы, по которым она привыкла жить.

— Да и как я поеду? — продолжала она, всё больше путаясь в собственных сомнениях. — И как я могу… гулять?

Ирина быстро оглядела себя — провела взглядом по грубой ткани робы, по нелепым, не по размеру рукавам, по потёртым пуговицам. В этом коротком, почти стыдливом жесте было столько неуверенности, что мне вдруг стало не по себе.

— Одежду какую-нибудь найдём, — ответил я спокойно. — Пропуск я сам выпишу.

Девушка молчала. Но по тому, как загорелись её глаза — осторожно, боязливо, по едва сдерживаемому волнению в её напряжённой позе, я всё понял без слов. Она хотела. Разумеется, хотела. За несколько месяцев в этих стенах человек может сойти с ума, забыть, что за окном существует мир, ветер, природа, обычная человеческая прогулка.

Я решил, что придумал хорошо.

— Герхард… — выдохнула она одними губами, почти беззвучно. Она произнесла моё имя так, словно каждое мгновение за стеной могли стоять чужие уши. — А если увидят? Я имею в виду… такие, как Маузер или…

— Это не твои заботы, — отозвался я равнодушно, почти рассеянно.

В этот момент в лабораторию бесшумно вернулся Коэн, неся в руках пробирки.

— Закончишь — и положишь мне на стол. Меня сегодня уже не будет, Ирины — тоже. Всё оставляю на твою ответственность.

Старик поднял глаза — и на миг замер, поражённый тем, что я назвал заключённую по имени. Но уже в следующее мгновение его лицо вновь стало непроницаемой, почтительной маской.

— Как скажете, герр Рихтер. — Голос его звучал ровно, без тени прежнего удивления.

***

Когда Ирина вышла из соседней комнаты — уже в пальто и платье, на ходу поправляя воротник, — я вдруг поймал себя на мысли: вот такой она, наверное, и была прежде.

Да, красивая. Не просто миловидная — нет, по-настоящему красивая, с той холодноватой, породистой красотой, которую ни с чем не спутаешь. Раньше я списывал резкость её черт на измождение, на голодную тень, что лежала на лице. А теперь стало ясно: это не следствие, это сама её природа. Высокие скулы, прямой, точно точеный нос, плотно сжатые губы — в них угадывалась воля. И взгляд — ясный, чуть надменный, как у человека, который привык смотреть в глаза и не отводить их первым.

«За ней таскался весь её институт», — мелькнуло у меня в голове, мысль эта пришла вместе с какой-то горьковатой ревностью. Умная, начитанная, да ещё с таким лицом. Конечно, вокруг неё вились кадеты, а может, и молодые преподаватели. А она, должно быть, отшучивалась легко, с холодком, отбиваясь от их вздохов и намёков, и с головой уходила в свои книги, в свои словари, которые были ей дороже любых ухаживаний.

Двумя